Мелькнул чулок
Шрифт:
Страх, с которым жила Энни все эти месяцы, происходил не только оттого, что подумает она о себе, когда снимут бинты.
Она боялась того, что подумает о ней Фрэнк. Фрэнк, так редко приходивший теперь, человек, появившийся однажды в жизни Энни и не собиравшийся уходить. «Именно он, из всех людей…»
Просто смехотворно! – Но с этой мыслью к Энни пришло чувство, согревшее душу, странное и приятное… Настолько приятное, что Энни удалось улыбнуться прямо в спокойные карие глаза Фрэнка.
Глава XVIII
Через неделю после того, как с Энни
– Не волнуйся, – предупредил он. – Я не загуляю. Ты должна быть счастлива, что все время, отпущенное на запой, ушло на тебя, крошка. Нет, пора за работу. Записать все, что у меня в голове.
Энни знала, что имеет в виду Дэймон. Во время буйного загула между двумя произведениями идея в мозгу Риса мучительно разрасталась в историю, полностью сложившуюся, с обросшими плотью персонажами.
Только когда этот внутренний созидательный процесс был закончен, Дэймон придавал ему форму, отливал в жанры – пьесы, сценарии, рассказы, романы. Энни хорошо знала – на этот раз перерыв в работе растянулся больше чем на год, ведь Дэймон не отходил от нее. Девушку терзали угрызения совести – ведь она всему причина!
Тем не менее девушка догадывалась, что после стресса, вызванного «Полночным часом», Дэймон был втайне доволен, что необходимость и желание помочь Энни смогла вытеснить саморазрушительные инстинкты, так часто приводившие его в прошлом на край пропасти. Может, на этот раз он нуждался в более долгом и спокойном отдыхе.
В любом случае пора было изложить мысли на бумаге. Дэймон сделал это не совсем самостоятельно – он поехал в Нью-Йорк, где жил его бывший коллега по театру и старый друг Эйб Фейнголд, драматург и сценарист.
Оба закрылись на несколько недель в огромной квартире Эйба в Верхнем Ист-Сайде. Дэймон целыми днями писал, а по ночам читал написанное Эйбу. Тот слушал с закрытыми глазами и делал замечания, когда считал недопустимым тот или иной фразеологический оборот.
– У него безошибочное чутье на язык, – объяснял Дэймон Энни. – Можно показать ему отрывок из «Мадам Бовари» на французском, и Эйб тут же отметит место, которое посчитает лучшим образцом стиля Флобера. И это если учесть, что он почти не владеет французским! То же самое с Шекспиром, Йетсом, даже со строчками из Данте. Эйб может прочитать их и улучшить. Это инстинкт.
Эйб оказался полным лысеющим мужчиной, писавшим блестящие комедийные триллеры и детективы. Занимался он в основном тем, что переделывал романы для бродвейских театров и экранизировал пьесы. Зарабатывал он много, но по-прежнему оставался скромным непритязательным жителем Нью-Йорка по духу и абсолютным профаном в отношении манер.
Однако вкусы Эйба, одновременно непритязательные и сложные, отличались безошибочным чувством эстетической элегантности, которую умели оценить лишь немногие.
Он постоянно менял литографии и картины на стенах, утверждая, что определенные цвета и сочетания форм раздражают зрение; непрерывно переставлял мебель, выбрасывал одни предметы, покупал другие, менял обивку не для того, чтобы произвести впечатление на редких посетителей, а просто с целью сделать комнаты более удобными и реализовать свое нечеловечески утонченное
Эйб слушал исключительно Моцарта, считая его музыку одновременно успокаивающим, стимулирующим средством и панацеей духа. Бетховен раздражал его, а Бах был слишком упорядочен и скучен. Эйб и Дэймон горячо спорили на эту тему, поскольку партиты и фуги Баха, по мнению Риса, были единственной достойной внимания музыкой.
Эйб никогда не видел постановок собственных пьес и фильмов, к которым писал сценарий. Единственным его хобби были бейсбольные матчи. Когда Эйбу требовался отдых, он гулял по улицам в состоянии, подобном трансу, не обращая внимания на уличное движение, пешеходов и подозрительных типов.
Он знал все закусочные от Нижнего Ист-Сайда до Бронкса, но всегда заказывал тушеную говядину на французской булке к обеду, хотя не отказывался от картофельных салатов и с чувством, близким к религиозному, пробовал кошерные пикули.
Говорил Эйб с сильным бруклинским акцентом, пользовался давно вышедшим из моды одеколоном, носил костюмы такого плохого покроя, что выглядел скорее разорившимся лавочником из нищего предместья, чем одним из самых известных в стране драматургов.
У Эйба было три любовницы – еврейки средних лет, которые готовили ему, терли спину, знали, как убирать квартиру, не переставляя и не тревожа нагромождений книг, пепельниц и подушек, существенно важных для спокойствия его духа.
Роза играла Моцарта на пианино, Вера читала Эйбу вслух на ночь, принося утешение, Саша – одна из лучших дизайнеров по фарфору в мире, делала массажи, которые, как провозглашал Эйб, были единственным средством от невыносимых мигреней – приступов, которые случались, как по часам, каждые девять дней.
Все три женщины прекрасно готовили и дрались, как дьяволицы, случайно сталкиваясь в квартире, хотя Эйб, как мог, избегал подобных ситуаций. И, к удивлению Дэймона, они обладали таким поразительным сходством друг с другом, что их легко можно было принять за тройняшек. Однако между ними не было родства – просто в выборе опять сказался странный вкус Эйба.
– Ну как женщины? – обычно спрашивал Дэймон, когда звонил из Лос-Анджелеса или приезжал в гости.
– Господи, можно подумать, не знаешь, – вздыхал Эйб. – Современные женщины… Но, слава Богу, все здоровы.
Возможно, не только гениальные лингвистические способности Эйба, но и богатая событиями история и прошлое его народа, как и южное происхождение Дэймона, позволяли им так плодотворно работать вместе. Они так тонко чувствовали мысли друг друга, что Эйб редко предлагал изменить фразу вслух, просто ерзал в кресле, поднимал брови, кашлял, чесался, и Дэймон, словно радар воспринимая эти сигналы, быстро вносил изменения в текст, снова читал его, наблюдая за реакцией Эйба.
В благодарность за помощь Дэймон читал все работы Эйба в поисках слабых мест в изображении психологии персонажа. Эйб прекрасно сознавал недостатки своего творчества. Дэймон сразу видел, где характер героя получился обедненным, поэтому усиливал оттенки или подкреплял сцену нужным подтекстом. Его комментарии были такими же лаконичными, как и комментарии Эйба.