Механизм пространства
Шрифт:
– Нет, – херес или душевное потрясение, но способность Натана обижаться притупилась. – Мне пишут, что мама живет в своем собственном мире. Ей кажется, будто она переехала к Анне, или Анна переехала к ней. Мама не видит здесь большой разницы.
В волнении Эрстед вскочил, меряя шагами библиотеку. Он был ровесником банкира, но выглядел гораздо моложе. Грива вьющихся волос, широкие плечи, порывистость движений – полковник готовился вести солдат в атаку, шагая перед строем.
– Я так и думал! Вам известно устройство телеграфа? Оптический телеграф Шаппа, электрический – Зоммеринга…
– Каких?
– Мы можем дождаться смерти вашей матушки. И потом уже бороться с настоящим призраком. Это жестоко, я понимаю. Поэтому я решил остановиться на втором, более сложном методе.
Натан, почувствовавший себя матереубийцей, едва не кинулся благодарить датчанина. С трудом сдержав порыв, он ограничился вопросом:
– С чего вы начнете, герр Эрстед?
– Как я уже говорил, с сеанса, который восстановит нервический баланс леди Анны.
– Что вам понадобится?
– В первую очередь средних размеров чан. Остальное я укажу позже.
4
Энергия датчанина потрясала. Складывалось впечатление, что дом, ранее замерший в болезненном ожидании, подключили к гигантской гальванической батарее. Слуги, кухарки, дворецкий – все забегали, и не просто так, а со смыслом. Натан и глазом моргнуть не успел, как в комнате дочери возник чан из бронзы, надраенный до блеска, с ручками в виде фамильных вензелей. В нем, похоже, купали младенцев-Фицройчиков, начиная со времен Орлеанской Девы, о чьей казни усердно хлопотал один из предков хозяина дома.
В чан налили воды, и Эрстед стал колдовать над ней, размахивая магнитами. Когда он закончил, дворецкий принес пять железных прутьев, изготовленных слесарем. Под руководством датчанина прутья были вставлены в отверстия вензелей. Глядя на приготовления, банкир хотел возразить, что его дочь не поместится в чан, и вообще, это неприлично – купаться в присутствии чужого мужчины…
К счастью, быстро выяснилось, что Анна в чан не полезет.
Кучер, отправленный в город со списком адресов, быстро вернулся, везя в карете струнный квартет: две скрипки, альт и виолончель. Все музыканты были слепыми: Эрстед щадил чувства Ротшильда, стараясь избежать лишних разговоров. Квартет разместили в смежной комнате, сперва убедившись, что звучание инструментов хорошо слышно тем, кто находится возле чана. Князь Волмонтович взял на себя обязанности дирижера – обладатель чутких ушей, он гарантировал, что не пропустит команды начинать, даже если встанет у конюшни, а не рядом с квартетом.
Сам сеанс банкир пропустил. Он честно хотел присутствовать, настаивал на этом, но, когда Анна, жалко улыбаясь, села на стул возле чана и взялась за прутья, – сердце Натана не выдержало. Плюнув на отцовский долг, он выбежал в коридор, вцепился в подоконник и
Натан не знал, что это «Жаворонок» Гайдна.
Но на душу снизошел покой.
Когда Анна вышла к нему, он не узнал дочь. Глаза молодой женщины сияли, на щеки вернулся румянец. Она сказала, что хочет есть. Что голодна, как зверь. Забыв выбранить дочь за вульгарное сравнение, Натан кликнул лакея и выяснил, что кухарки старались не зря. Компаньонка, тоже приободрившись, проводила леди Анну в столовую, а банкира остановил Эрстед, усталый, словно он целый день рубил деревья.
– У вас есть портрет матери? – спросил он.
– Да, – кивнул банкир. – Миниатюра на стене кабинета. И поясной портрет в спальне. Жена говорила, что там ему не место, да я все не собрался перевесить…
– Пошлите кого-нибудь за этим портретом. И пусть он по дороге захватит живописца. У вас есть на примете хороший портретист?
– Есть. Мориц Оппенгейм, славный мальчик. Очень талантлив. Мне рекомендовал его старший брат. Сейчас он в Лондоне, и не откажет в просьбе.
– Он когда-нибудь видел вашу мать?
– Видел. Он тоже из Франкфурта, и был вхож к нам.
– Отлично. Дайте посыльному его адрес.
И датчанин, забыв про усталость, кинулся обратно в комнату – остановить служанок, которые самым преступным образом намеревались слить воду из чана. В итоге вода, где, если верить словам Эрстеда, сохранилась часть магнетического флюида леди Анны, а также его собственного, была перелита в пустые бутыли из-под вина, хранившиеся в погребе. Бутыли предварительно вымыли с таким тщанием, словно купали новорожденного, а затем плотно закупорили и поставили в холодок.
Художник, молодой человек лет тридцати, приехал без промедления. Он отличался редкостным качеством – умением не удивляться. Сегодня оно понадобилось Морицу Оппенгейму в полной мере; можно сказать, Эрстед злоупотребил им.
– Вы должны сделать копию с портрета Гутлы Ротшильд в максимально короткие сроки.
– Да, сэр, – кивнул художник.
– Работать будете здесь, в отведенных вам покоях. За всем необходимым пошлют. Составьте список.
– Да, сэр.
– Когда вы натягиваете холст на подрамник, вы смачиваете его холодной водой для равномерности натяжения? Я слышал, ткань садится…
– Разумеется, сэр. Смачиваю.
– Используйте ту воду, которую я вам дам, – жестом Эрстед велел князю проследить, чтоб подготовили одну из заветных бутылей. – Любая другая вода для вас запретна. Вы поняли меня?
– Да, сэр.
– Ту же воду вы должны использовать при варке клея, которым станете проклеивать холст, и для изготовления грунта. Клей берите рыбный. В нем есть остатки животного магнетизма, а нам это на руку.
– Понял, сэр. Вода ваша, клей рыбный.
– Пока портрет будет в работе, я закажу для него раму и доставлю в имение. Я запрещаю помещать портрет в другую раму.