Механизм пространства
Шрифт:
Дом, снятый Сальваторе даль Негро, располагался в трех кварталах от собора Сен-Репарат. Маленький, довольно бедный, он поражал чистотой. Повсюду стояли цветы – в горшках, вазонах, кадках; внутренний дворик подметали, должно быть, трижды в день. Гостей встретил дряхлый слуга. Тряся головой, он сообщил, что синьор даль Негро «весь заждался».
– Мы и так спешили, – развел руками Эрстед.
– А мы-то ждем, – прошамкал в ответ слуга. – На почту бегаем…
Наверное, был глуховат.
Хозяин сидел на террасе, в кресле. Рядом примостился низкий столик на львиных лапах, гордо неся блюдо с фруктами, бутыль
В руке он держал гроздь винограда.
– Якоби не приедет, – поздоровавшись, даль Негро без предисловий перешел к главной теме. Чувствовалось, что в молодости близкие натерпелись от его характера. – Он прислал письмо, синьор Эрстед. Для вас. Возьмите, прошу вас…
Не говоря ни слова, Эрстед распечатал конверт. С минуту он смотрел на письмо. На лбу вздулась синяя жила, словно датчанин принял на плечи тяжелый груз – и искал опору, чтобы устоять. Наконец, глубоко вздохнув, он начал читать вслух:
«Прошу меня простить, герр Эрстед!
Раньше я никогда не нарушал своих обещаний. Но сейчас вынужден отказаться от поездки в Ниццу, ибо не имею права бросить на произвол судьбы свежую могилу отца и разоренную семью. Сплетники решат, что я пренебрег трауром, уехав на морской курорт, и мое доброе имя будет запятнано. Помнится, вы предупреждали меня о возможных неприятностях. Мне очень стыдно, что я отнесся к вашему предупреждению без должного внимания. За это Всевышний и покарал меня, как библейского Иова, не побрезговав ни овцами, ни родственниками.
Впрочем, по порядку…»
2
Братья Якоби, Мориц и Карл, родились в сказке.
В отличие от братьев Эрстедов, сыновей бедного аптекаря, их отец, Симон Якоби, был личным банкиром короля Пруссии, Фридриха Вильгельма III. «Мой еврейский Крез», – ласково звал банкира его величество. Высокопоставленные чины, особенно – из провинции, не гнушались гостеприимством «денежного мешка». Случалось, когда финансист вечером пятницы шел в синагогу, его сопровождали – правда, только до дверей – такие спутники, что потсдамцы ахали и шушукались в переулках.
В доме Якоби говорили исключительно по-английски и французски, пренебрегая даже родным немецким. Детей с пяти лет обучали латыни, ивриту и греческому. Попечительский совет плясал от счастья, когда Крез соизволил отдать сыновей в Потсдамскую гимназию. Мориц получал одну похвальную грамоту за другой; Карлу отменили стандартный курс математики, разрешив выбирать программу самостоятельно. В аттестатах, выданных по окончании гимназии, значилось: «От Бога дарован им дух».
Ректор характеризовал младшего как «универсальный ум» и утверждал, что старший прославит Отечество.
Дальше начались университеты – Геттингенский у Морица, Берлинский у Карла. Младший с головой утонул в бурном море математики, интересы старшего удивляли разноплановостью: архитектура и электромеханика. Там, в университетских стенах, братья и отказались от веры отцов, перейдя в протестанство.
Невзирая на упреки раввина, банкир отнесся к отступничеству сыновей с хладнокровием
– Христианство, – сказал Мориц отцу, – входной билет в европейскую культуру.
– Чьи слова? – заинтересовался банкир.
Он знал, что его детям несвойственно поэтическое мышление.
– Генриха Гейне, – ответил Мориц. – Мы вместе учимся в Геттингене.
– А я учусь с ним в Берлине, – добавил Карл.
– Как так? – не понял отец.
– Он учится сразу в двух университетах.
– Гейне? Я знавал кое-кого из Гейне. Самсон, купец из Дюссельдорфа. Кажется, он разорился на какой-то авантюре. Да, еще Соломон, миллионер из Гамбурга. Ваш Гейне с ними в родстве?
– Сын первого, – кивнул Мориц. – И племянник второго.
– Метит в профессора?
– Учится на юриста. Но метит в литераторы.
– Глупо, – резюмировал банкир. – Впрочем… Во всяком случае, не разорится.
Спустя несколько лет он опять собрал сыновей в родном доме. Карл к тому времени сделался экстраординарным профессором, имея ординатуру в Кёнигсберге. Мориц, не желая разлучаться с братом, проектировал в Кенигсберге дома – и раздумывал над предложением Дерптского университета: стать профессором кафедры гражданской архитектуры. Отец шумно, что было вовсе не свойственно сухому, желчному Симону, радовался успехам детей. Он хлебнул лишку, часто смеялся и говорил, что теперь может умереть спокойно.
– Мне есть, на кого оставить семью! – возглашал банкир его величества.
Словно пророчил.
Удар судьбы не заставил себя ждать. Покровительство короля не спасло Креза от разорения. Пожалуй, Фридрих Вильгельм III был первой скрипкой в оркестре, играющем отходную над состоянием Симона Якоби – а потом, как свойственно монархам, умыл руки. Потсдамцы шептались, что в разорении поучаствовали многие – ревнивые финансовые воротилы соседки-Австрии, реформаторы таможенного союза, петиция рейнской буржуазии, испугавшая короля требованием отмены привилегий дворянства; какой-то граф, одержимый местью…
Злой рок бил наотмашь, не глядя.
Банкир на шесть месяцев пережил свои капиталы. Летом 1832 года, отмучившись, он лег в могилу. Увы, сыновья, отдавая дань усопшему родителю, не читали в синагоге поминальную молитву «Кадиш». Приехав в Потсдам на похороны, они молились в церкви Святого Духа.
– Папа поймет, – скажет Мориц.
– И простит, – ответит Карл.
Семья, привыкшая к роскоши, требовала внимания – и денег. Мама рыдала без умолку; младший брат Эдуард и сестра Тереза были беспомощны, как Адам и Ева, изгнанные из рая. Пришлось взять их под опеку. Мориц временно отказался от профессуры в Дерпте, сократил занятия электромеханикой – зато набрал уйму заказов на архитектурные проекты. Карл читал лекции с утра до вечера, не обращая внимания на резко ухудшающееся здоровье. По ночам он писал научные статьи.