Механика сердца
Шрифт:
— Значит, я для тебя всего лишь жалкий трюкач, так, что ли? Ладно, сейчас ты увидишь, сейчас ты все увидишь!
И я изо всех сил тяну за стрелки. Это безумно больно. Вцепившись обеими руками в циферблат, я исступленно пытаюсь вырвать часы из груди. Пора, давно пора извлечь это каторжное ядро и швырнуть его на помойку, прямо на ее глазах — пусть поймет наконец! Боль становится невыносимой. Первый рывок — никакого результата. Второй — опять ничего. Третий, совсем уж яростный, вызывает ощущение, будто меня заживо кромсают ножом. Я слышу где-то вдали ее умоляющий
Существует мнение, что в момент смерти человек видит ослепительный свет. Но я увидел одни лишь тени. Гигантские тени — сколько хватало глаз — и буран из черных хлопьев. Этот черный снег стремительно засыпает мои раскинутые руки, поднимается все выше, до самых плеч. Мне чудятся распустившиеся красные розы — наверное, моя кровь обагрила эту метель. Потом розы блекнут, и вместе с ними исчезает все мое тело. Я чувствую себя одновременно беззаботным и оробевшим, словно готовлюсь к долгому авиаперелету.
Под моими сомкнутыми веками взметается последний сноп искр: вот Мисс Акация танцует, покачиваясь на тоненьких каблучках, вот Докторша Мадлен склонилась надо мной, заводя часы моего сердца, вот Артур распевает во все горло «Oh When the Saints», и снова Мисс Акация, танцующая на своих каблучках… Мисс Акация, танцующая на своих каблучках… Мисс Акация, танцующая на своих каблучках…
Наконец испуганные крики Мисс Акации вырывают меня из этого пограничного состояния. Я поднимаю голову, смотрю на нее. У меня в руках искореженные часовые стрелки. Грусть и гнев в ее взгляде сменились страхом, лицо осунулось, горестно поднятые брови сморщили лоб. Глаза, еще вчера сиявшие любовью, похожи сейчас на две черные впадины. Мне чудится, будто меня рассматривает мертвая красавица. Я сгораю от стыда, ненавижу себя еще сильнее, чем нашего разлучника Джо.
Она выходит из гримерки. Дверь захлопывается с грохотом пушечного выстрела. Из моей шляпы вылетает птица, которую Мельес, наверное, забыл убрать. Мне холодно, я зябну все больше и больше. Видно, настал самый холодный вечер на свете. Если бы мне смастерили сердце из сосулек, я сейчас чувствовал бы себя куда вольготнее.
Она прошла мимо меня, не обернувшись, и исчезла в темноте, словно печальная комета. В коридоре слышится звон упавшего подсвечника и испанские проклятия. Мой мозг заказывает улыбку моим воспоминаниям, но, увы, этот заказ теряется на полдороге.
Молния вспарывает небо над самой сценой. Вокруг расцветают зонтики — цветы зловещей весны; я устал так часто умирать.
Придерживаю свои ходики ладонью. Шестеренки забрызганы кровью. Голова идет кругом, ноги не слушаются, и стоит мне попробовать шагнуть, как они разъезжаются в разные стороны, словно у начинающего лыжника.
Кукушка давится кашлем при каждом моем спазме; я замечаю вокруг себя отколовшиеся от нее мелкие щепочки. Меня одолевает тяжкий, глухой сон. Я растворяюсь в тумане, вспоминая Джека-Потрошителя. Неужто я кончу, как он, любовником мертвых женщин?!
Я
Молния мечется зигзагами среди деревьев и бесшумно завершает свой путь на пляже, озарив напоследок море короткой вспышкой. А вдруг Мисс Акация еще захочет мне что-нибудь сказать?
Но в следующий миг пенный огнетушитель снова погружает Марбелью во мрак. Зрители разбегаются под дождем в разные стороны, как испуганные кролики. Что ж, пора и мне складывать в чемодан свои мечты.
13
Мельесу понадобилось целых два дня, чтобы дотащить мои жалкие останки из Марбельи в Гранаду. Когда мы наконец доплелись до городской окраины, Альгамбра предстала передо мной в виде кладбища слонов. Огромные бивни света, казалось, готовы были пропороть меня насквозь.
— Бодрись! Бодрись! — шепчет Мельес. — Не сдавайся, не покидай меня!
Но внутри все вдребезги разбито. Я опускаю глаза и смотрю на обломки своих стрелок. Это зрелище наводит на меня ужас. Ибо очень напоминает мое рождение.
Все, что имело для меня смысл, безнадежно разрушено. Мечты повзрослевшего подростка, надежда создать семью и холить свои часы, чтобы продержаться как можно дольше, — все тает, как снежинки в огне. Что же это за розовая бессмыслица — любовь?! А ведь Мадлен меня остерегала, но я предпочел следовать зову сердца.
Я еле волочу ноги. В груди у меня бушует пожар, но боли я не чувствую, словно мне дали наркоз. Сейчас сквозь мою голову даже самолет может пролететь, это уже ничего не изменит.
Я хочу снова увидеть высокий эдинбургский холм. О, Мадлен, если б только!.. Я бы сразу нырнул в свою постель. Там, под подушкой, уж наверное лежат кое-какие сохранившиеся от детства мечты; я постараюсь не раздавить их своей тяжелой от взрослых забот головой. И попробую уснуть, надеясь, что буду спать вечно. Эта мысль странным образом утешила бы меня. А на следующее утро я с трудом поднялся бы с кровати, одуревший, как побитый боксер. Но Мадлен и ее заботливый уход, как всегда, поставили бы меня на ноги.
Мы добираемся до мастерской, и Мельес укладывает меня в свою постель. Белые простыни тут же окрашиваются кровью. Снова розы, распустившиеся на снегу. «Черт возьми, все простыни перепачкал!» — думаю я, придя на миг в сознание. Голова моя весит не меньше тонны, мозг устал от своей черепной коробки не меньше, чем сердце — от деревянной коробки часового корпуса.
— Я хочу другое сердце! Переделай меня, я больше так не могу!
Мельес с беспокойством оглядывает меня.
— Мне надоела эта деревяшка, которая трещит и скрипит без умолку!