Медиум
Шрифт:
– О цене я не спрашиваю, – проговорил Усов. – Догадываюсь.
– Прекрасно. Тогда отдыхайте и не беспокойтесь. Всего наилучшего.
И он услышал частые гудки.
Человек, который мешал ему, умер при загадочных обстоятельствах через несколько дней. Расследование не дало никаких результатов, хотя копали всерьез, упершись и забыв обо всем постороннем.
А когда Виталий Дмитриевич получил другой кабинет, ему позвонил все тот же голос и вежливо попросил материал на Олега Германовича Воронова.
– Да вы что, – хмыкнул Усов. – Вы не понимаете, о чем просите. Это дело такого уровня…
– Виталий Дмитриевич, – укоризненно сказал голос, и Усов
– Хорошо, – торопливо ответил он. – Я понял.
– Туровский – это ваша проблема.
– Но я же дал вам прослушать пленку! Он был у меня с докладом сегодня утром… Он затевает что-то, я чувствую.
– Он не может ничего затевать, – возразил Жрец. – Дело Воронова прекращено.
Он знал, что это не так. Он смотрел в Шар, точно в большое зеркало, где читалась его судьба – ясно и четко. «Я умру насильственной смертью. Я умру насильственной… Могу я этого избежать?» «Нет, – ответил Шар. – Ты можешь изменить соотношение сил на короткое время. Можешь обставить свой уход… Но ведь в конце концов все люди смертны».
«Нет, – сказал он себе. – Я знаю, я чувствую, кто главный герой в этой комедии. Я буду держать его за горло (лицо Игоря Ивановича Колесникова на миг отразилось в недрах Шара) с помощью его же собственной дочери: не есть ли это истинная Черная магия? Я и мой антипод, мое второе „я“ – умрет один, и второму не жить. Пусть посмотрит в мертвые зрачки своей дочери, – решил Жрец. – Я сведу их. вместе – Аленку, Воронова, Туровского. И уничтожу одним махом, как тысячу лет назад уничтожил Лангдарму. Преемственность: жертвы остаются жертвами, палачи – палачами».
Глава 24
Они смотрели друг на друга – учитель и его воспитанник, приговоренный к казни. Близился зыбкий рассвет, Чонг чувствовал его, хотя в его тюрьме оставалось так же темно, и будет темно, пока стражники не выведут его наружу, в тюремный двор, и оттуда – на городскую площадь.
Таши-Галла сидел совсем близко, только протянуть руку, но Чонг знал, что коснуться его уже никогда не сможет.
– Вы умерли, учитель, – прошептал он со слезами.
– Не нужно, – ласково сказал Таши-Галла. – Ты ведь мужчина. Мужчина не должен плакать. Чонг шмыгнул носом.
– Я виноват перед вами. Я подумал…
– Что я – убийца, – закончил тот. – Надо сказать, ты не так уж далек от истины… Нет, Ландарму убил не я, но…
– Говорите, – умоляюще проговорил Чонг.
– Но все равно я преступник. Я мог бы защитить тебя. А вместо этого подставил тебя под удар. Все дело в твоей душе, мой мальчик. Тебя обвинили в страшном грехе, и ты умрешь непрощенным. Тысячу лет твой неуспокоенный дух будет метаться, не пристав ни к одной из трех обителей… Так нужно.
Глаза Чонга расширились от ужаса.
– О Будда, – прошептал он. – За что?
Дым стелился по ущелью. Таши-Галла стоял перед развалинами горного храма Майтрейи и не чувствовал ни горечи потери, ни страха перед будущим. Душа его была холодна и пуста – как холодно и пусто было среди серых скал, покрытых вечным снегом и начисто лишенных растительности…
Монахи не ушли отсюда. Они защищали свою обитель до последнего, зная, что помощи ждать неоткуда, прижавшись спиной к спине, отдавая свою жизнь за три-четыре вражеские. Трупы уже закоченели, примерзли к камням и запорошились выпавшим ночью снегом. Таши-Галла с трудом переворачивал их, вглядываясь в родные лица, читая молитву заиндевевшими губами.
Так
Он долго сидел над ними, не чувствуя, как ледяной ветер треплет тонкую одежду, подняв глаза к снежным вершинам, умоляя Всемилостивого взять к себе, в Золотую обитель богов, души умерших. «Они достойны этого, о Будда, – шептал Таши-Галла. – Прошу тебя за них… А мне – дай ещё немного времени. Совсем чуть-чуть. У меня остался один неоплаченный счет».
Уже наступали сумерки, когда он медленно поднялся с колен. Недалеко от разрушенного храма в скале находилась небольшая пещера, вход в которую был настолько узок, что даже худой человек с трудом мог протиснуться туда. Но зато мимо пещеры можно было пройти десяток раз и даже не заподозрить о её существовании. Здесь был тайник. Таши-Галла встал посреди пещеры, подставив запрокинутое лицо под капли ледяной воды, капавшей с сосульки на низком сводчатом потолке. Он неторопливо омыл голову и руки. Потом, подождав, пока сознание чистоты проникнет внутрь, в разум и плоть, пробормотал длинное заклинание. («Это моё последнее волшебство», – сказал он своему недругу Кьюнг-Ца, уходя из дома Черного мага.
Он надеялся на это, как и на то, что никогда туда не вернется.) Что-то негромко булькнуло, и прямо в полуоткрылся потайной люк. Таши-Галла помолился про себя и начал вытаскивать оттуда предметы, аккуратно завернутые в чистую ткань. Один из них он развернул и взял в руки.
Это был не просто меч. Когда-то, в такие древние времена, что трудно себе представить; его выковали в своих лабораториях существа, населявшие Землю. Они отличались от людей и были гораздо более могущественны. Это их мастера изготовили блестящий клинок, начертали на нем магические знаки на неизвестном языке, вдохнули в него силу, секрет которой давно утерян.
Таши-Галла смотрел на сверкающую сталь с внутренней дрожью. Этот меч нельзя было показать кому-то, нельзя было любоваться им самому. Им нельзя было угрожать и нельзя было ранить в споре, выясняя вопросы чести. Этот меч умел только одно. Убивать;
Таши-Галла почувствовал тепло рукояти, идеально вошедшей в ладонь. Сталь завибрировала, бледный свет брызнул во все стороны, осветив дальние уголки пещеры. Из пустоты вдруг возникло лицо старого настоятеля монастыря Син-Кьен. Лицо было мудро и печально. Таши-Галла ощутил слезы на глазах: он помнил, как белобородый настоятель принял его – спокойно, с доброй улыбкой и без тени сомнения, несмотря на то? что перед ним стоял ближайший ученик Черного мага.