Мечтая о тебе
Шрифт:
– Миссис Эллиот, это мистер Боггс. На следующей неделе он будет выполнять здесь плотницкие работы. – И, повернувшись к Боггсу, добавил: – Мистер Боггс, это миссис Эллиот. Мой партнер.
– Мэм, – кивнул рабочий в сторону Мары и, повернувшись к Натаниэлю, сказал: – Я начну уже сегодня. Что-нибудь еще, папаша?
Чейз отрицательно покачал головой.
– Нет, я думаю, пока все.
Рабочий собрался уходить, но Мара неожиданно для себя самой остановила его:
– Мистер Боггс, подождите.
Когда Боггс замер и посмотрел на нее, она,
– Вы не могли бы перекрасить стены?
Посмотрев на Натаниэля, она уловила в его взгляде удивление.
– Конечно, а в какой цвет? – спросил рабочий.
Мара оглядела некогда зеленые облупившиеся стены и сказала:
– Хорошо бы, в нейтральный цвет. Возможно, не чисто белый. Как только расставите перегородки и перекрасите, перенесите сюда и мои вещи.
– Я начну красить завтра, – кивнул рабочий и ушел. Провожая его взглядом, Мара надеялась, что сейчас действует правильно.
– Что заставило вас изменить свое решение? – спросил Натаниэль.
– Хочу все держать в поле зрения, – ответила Мара. – Мне нужна сторона с окнами.
– Без проблем, – сказал Чейз и осведомился, показывая на поднос: – А это что?
Внезапно Мара испытала приступ смущения. Она глубоко вздохнула, словно подыскивая нужные слова.
– Я… поговорила с миссис О'Брайен. Она приготовила чай со сливками и булочки. Помните, вы говорили… о том, что надо быть хорошей… прилично себя вести, быть честной, справедливой. Если бы вы не были так заняты по утрам… то… вот чай. – Ужасно путаясь в словах, она глубоко вздохнула и добавила: – Я очень сожалею!
Затаившаяся в уголках глаз Натаниэля смешинка постепенно превратилась в открытую улыбку, и Мара почувствовала, как проблема уходит. Глядя в его глаза, она ощущала странную уверенность, что все в мире встает на свои места. И сейчас Натаниэль казался ей удивительно красивым.
– Я принимаю ваши извинения, – сказал он, – и ваше доброе отношение тоже. Я люблю булочки со сливками.
Чейз подтянул два стула на колесиках поближе к столу. Мара заняла один из них, а сам он занял кресло напротив.
Он наблюдал, как Мара наливает себе чай, и вспоминал, как она злилась, когда он сказал ей про то, сколько платит за сандвичи.
– Миссис О'Брайен, хмм?
– Она хотела взять с меня шиллинг. – Мара выразительно посмотрела на заварочный чайник. – Представьте себе! Целый шиллинг за чайник с чаем и четыре булочки. Я дала ей за все это шесть пенсов и еще добавила два пенса за сливки.
Ее голос звучал так прелестно, что Натаниэль невольно рассмеялся.
– Я рад. Возможно, чай с булочками войдет у нас тогда в хорошую традицию.
– Положить сахар? – спросила Мара.
– Немного, и лимон. Молока не надо.
Мара налила вначале ему, как он просил, а затем и себе, не добавляя ничего. Она откинулась на спинку стула.
– Что бы вы хотели изменить в нашем кабинете, кроме этой ужасной краски на стенах? – спросил Натаниэль.
Мара
– Думаю, нам потребуется больше мебели.
– Через несколько недель из Сан-Франциско должна прибыть еще мебель. Мы можем поставить ее здесь. – И, выждав паузу, словно хотел сказать главное, добавил: – Я думаю переехать сюда.
– Что? – Удивленная услышанным, Мара даже поставила чашку на блюдце. – Сюда?
– Мне нравится, когда есть возможность работать в любое время суток. Так что мне будет удобно и ночевать здесь. Вы говорили, что для кабинета это помещение слишком велико. Так что половина помещения станет моей квартирой, а другая половина нашим кабинетом.
– О нет! – решительно покачала головой Мара. – Мы не можем позволить себе такое.
– Но почему?
Натаниэль с удивлением увидел, как румянец заливает ее щеки. Слишком уж неожиданна была такая реакция. Лицо Мары вдруг потеряло острые черты и стало мягким и прекрасным. Натаниэль почувствовал, как у него пересохло горло.
– Это неправильно, – пояснила она и закусила нижнюю губу, еще больше заливаясь стыдливым румянцем.
– Но мистер Боггс мог бы разделить зал более основательной стеной, – буквально заставил себя произнести Чейз, чтобы разрушить неловкое молчание.
– Но люди… – Мара смотрела в сторону, чтобы скрыть от Натаниэля смущение, – люди скажут…
Окончательно смущенная, она чуть отъехала от стола. Натаниэль не стал говорить Маре, что люди «будут говорить» в любом случае. Он знал, что найдутся сплетники и что сплетни скоро пойдут, если не пошли уже. Чейз смотрел на черную как вороново крыло корону ее волос, представляя себе, как они, лишенные заколок, свободно рассыплются по плечам Мары. Он уже знал, что будут говорить на фабрике. И это было не столь далеко от того, что думала сама Мара относительно его намерений еще день назад. И еще он знал, что она будет страдать от этого.
– Я не подумал об этом, – наконец сказал он. – Конечно, вы правы.
Мара подарила Натаниэлю робкую улыбку, а затем взяла из корзины еще одну булочку. Затем она достала баночку с джемом и принялась намазывать его на хлеб. Чейз сидел напротив и смотрел на нее. Вчера, когда она буквально кинула подарок ему в лицо, он был слишком сердит, чтобы размышлять о том, что могла подумать она о его намерениях. Но теперь, рассматривая ее лицо в лучах утреннего света, особенно подчеркивавшего румянец на щеках, он понял, что в целом оно было весьма приятным.
Мара подняла взгляд, ее брови сложились удивленным домиком.
– Чему вы улыбаетесь?
Торопливо убрав с лица даже намек на улыбку, Чейз меж тем терзался веселыми сомнениями. Он размышлял, что сделает Мара, если он честно ответит на ее вопрос. Скорее всего она залепит ему пощечину.
– Да так, – дипломатично ушел от ответа Натаниэль и взял булочку. – Сливки будете?
Мара отрицательно покачала головой, и Натаниэль положил на булку щедрый слой густых сливок.
– Откуда это у вас?