Мечта Пандоры
Шрифт:
Сдавленный хрип донесся из-за низенькой двери слева. Так хрипят загнанные лошади. Я посмотрел на Элгу. Она ползала плечами. Я потянул дверь. В маленькой, похожей на кладовку комнате, где стояли рулоны бумаги и высокие бутыли коричневого стекла, угрюмый Краб, оскалясь, стиснув квадратные зубы, душил зажатого в угол советника Фольцева. Финансовый бог уже посинел, слабыми пухлыми руками рвал кисть, сдавившую горло.
— Отпустите, — сказал я.
Краб повернул заросшее лицо:
— Чего?
— Вполне достаточно.
— Исчезни, — посоветовал Краб.
— Я ведь могу вызвать
Отпущенный советник стал кашлять, давиться слюной, сгибаться, насколько ему позволял живот. Лицо у него из синего стало багровым. Вдруг он замахал руками:
— Оставьте нас! Пожалуйста! Я вас прошу!
И опять согнулся, выворачивая легкие в кашле.
Мы пошли дальше. Я деликатно молчал. У Элги был такой вид, словно ее осенило.
Мы спустились в библиотеку. Она располагалась в подвале. Светился матовый потолок. Уходили вдаль деревянные стеллажи. Было очень тихо. За барьером у раскрытой книги сидела девушка, с таким печальным лицом, словно она всю жизнь провела в этом подвале.
Элга меня представила.
— Анна, — сказала девушка. Она была в сером платье с белым кружевным воротничком — как в старом фильме.
— У вас, вероятно, много читателей? — спросил я. И мне вдруг стало стыдно за свой бодрый тон.
— Нет, — сказала она. Сейчас мало читают, больше смотрят видео. А с тех пор, как начались Спектакли, — тем более.
Я перевел взгляд на раскрытую книгу.
— А я привыкла, — сказала она. — С детства читаю. Это отец меня приучил.
Элга фыркнула. Теперь мне это не показалось привлекательным. Я смотрел на Анну. Она — на меня. Я спросил о чем-то. Она что-то ответила. Элга начала нетерпеливо пританцовывать.
Послышались шаркающие шаги.
— А вот и папа, — сказала Анна.
Из-за стеллажей появился согнутый старик в вельветовой куртке, поправил старинные роговые очки.
Мы немного поговорили. Я явно не был в ударе — вдруг забыл, какие вопросы следует задавать инспектору. Кажется, этого никто не заметил.
Старик любовно гладил корешки:
— Книги — это моя давняя страсть. У меня и дома неплохая библиотека. Старая классика. Есть издания прошлого века. Конечно, сейчас принято держать звукозаписи — знаете: группа артистов читает «Войну и мир». Не спорю, есть удачные трактовки, но я привык сам. А мода — бог с ней, с модой.
Я все время смотрел на Анну. И она тоже смотрела, без смущения. Элга прекратила улыбаться.
Когда молчать дальше стало неудобно, я обратился к старику:
— Сегодня у вас новый Спектакль?
Он вздохнул:
— Не любитель я этих Спектаклей. Но директор требует, чтобы присутствовали все. Так сказать, на месте изучали дух молодежи.
— А вы там будете? — спросила Анна.
— Обязательно, — заверил я.
— Я приду, — сказала она.
Мы вышли. Элга обиженно молчала. У нее исчезло все оживление. Мы поднялись на второй этаж. Она грустно посмотрела на меня:
— Вот так всегда. Разные хухрики липнут, а стоит познакомиться с серьезным человеком, как он смотрит только на нее.
— Я не серьезный. Я веселый и легкомысленный, — отозвался я.
— И ничего в ней нет, — уверила меня Элга. — Подумаешь,
Мы расстались. Я не назначил Элге свидания, и она ушла разочарованная.
4
Днем было проведено короткое радиосовещание. Я доложил о квартире. У Августа мое сообщение восторга не вызвало.
— Случайность? — буркнул он. — Ладно. Разберемся. Подключим полицию. В конце концов, по документам ты — гражданин. Пусть обеспечат твою безопасность как гражданина.
Я выразительно молчал. Конечно, полиция могла бы кое-что выяснить, но, с другой стороны, тут же начались бы ненужные расспросы — кто? зачем? почему?
— Ладно, — проницательно посмотрел на меня Август. — Посмотрим. Это я беру на себя. Как ты считаешь, имеет смысл менять квартиру?
— Нет. Я засветился еще до входа в операцию. Утечка информации где-то на самом верху.
— Что еще?
Я рассказал о своих впечатлениях от Дома, сделав акцент на директоре и черноглазом парне, которого видел в танцевальном зале.
— Значит, ничего нового, — подытожил Август. Покашлял. — Работа по раскрытой группе тоже ничего не дала.
— Вы же одного взяли, — напомнил я.
— Как ты помнишь, включенные фантомы в случае провала кончают самоубийством, — сказал Август.
— Но ваш — жив.
— Пока жив. Была попытка выброситься из окна, попытка разбить голову о стену. Сейчас его держат в специальном помещении под непрерывным контролем. И конечно, он молчит. Это тоже в программе. И будет молчать. У МККР пять живых фантомов, они молчат уже полгода.
Он опять покашлял и сказал жестко:
— Плохо работаем. Прежде всего нам нужен старший группы. Не фантом. Не блокированный. Старший, который знает код включения программы.
— Или слово власти, — добавил я.
— Нам нужен старший, — как бы не слыша меня, повторил Август.
Потом мы немного поговорили с Кузнецовым. Он был настроен гораздо оптимистичнее, хотя и не объяснил почему. Мне показалось, что он чего-то недоговаривает, и я прямо сказал ему об этом.
— Терпение, Паша, — засмеялся Кузнецов. — Мне самому многое неясно. Не хочу тебя сбивать: смотри свежими глазами.
Я немного подумал и решил, что он ничего не знает. Просто морочит мне голову.
Вечером я поехал на Спектакль.
Говоря о популярности Дома, директор не преувеличивал. Уже за несколько кварталов до него движение было закрыто. Улицы заполняла разноцветная и удивительно тихая толпа. Я плечом раздвигал покорные спины. Когда вглядывался в лица, то видел, что в глазах у всех стояла глубокая тоска.
При входе дежурила полиция. Между оцеплением и толпой было метров десять свободного пространства. Чувствуя, как на мне фокусируются взгляды, я пересек его, назвал свою фамилию. Мне открыли турникет, и в это время из толпы выскочил длинный парень в комбинезоне с сотнями молний. Лицо у него было раскрашено флюофорами — правая щека мерцала красным, левая — желтым. Он пронзительно закричал: И меня! И меня! — и, растопырив ладони, кинулся в проход. Его перехватили. Он вырывался из рук, взметая синие волосы. Толпа смотрела безучастно. Полицейские изредка переговаривались.