Мечи с севера
Шрифт:
– Я пока не желаю выходить замуж, тетя Феодора, – ответила Мария Анастасия.
Феодора прошлась по комнате, шурша тяжелым шелком своих одежд, потом вдруг обернулась и спросила:
– А если бы тебя позвал замуж тот здоровенный норвежец, пошла бы?
Мария, которую в детстве учили, что нужно всегда говорить правду, проговорила:
– Если бы он позвал, то да, пошла бы. Но он сейчас на Сицилии, и вряд ли такое случится.
Феодора грузно опустилась на стул и принялась обмахиваться веером:
– Скажи, девочка, отчего это ты хочешь
Мария попыталась представить себе Харальда, но перед ее мысленным взором возник лишь неясный силуэт могучего воина в тунике из медвежьей шкуры и железном шлеме, из-под которого выбивались пряди длинных светлых волос.
– Потому, что он – воин, потому, что он – герой, тетя Феодора.
Феодора долго ничего не отвечала. Глаза ее сузились, нос побелел и как-то заострился,
– Так что же, твой родич Александр Ласкарий – трус? Так-то ты относишься к нему, первейшему богачу, который готов дать тебе все: роскошный дворец, трех белых коней, золоченые носилки, любые одежды и украшения, какие пожелаешь?
– Я не говорила, что он трус, – ответила Мария, отвернувшись прочь от нее. – Я только сказала, что Харальд Норвежец – герой.
Феодора встала и приблизилась к девушке.
– Скажи-ка, а этот норвежец тебе снится? Отвечай как на духу! Если солжешь, я все равно догадаюсь.
– Снится, каждую ночь снится, тетя Феодора, – потупив глаза, проговорила Мария.
Феодора улыбнулась, как будто даже подобрев, и положила руку ей на плечо.
– А другие тебе снятся?
Мария покачала головой.
– Нет, тетя, не снятся.
Феодора с размаху ударила ее по щеке, да так, что там остался белый отпечаток ее ладони.
– Так значит, ты грустишь об этом норвежском медведе, а о своем достойном родиче Александре даже и не помыслишь? А ведь, насколько мне известно, он прислал тебе, по крайней мере, три серебряных креста и янтарные четки.
Мария расплакалась:
– Человек не властен над своими снами, тетя. К тому же, любят не за подарки.
– Ты мне еще будешь объяснять, что такое любовь, – сурово сказала Феодора. – Я уж стара, матушка, а ты – девчонка, которая прежде и дворца-то никогда не покидала. Что за дьявольская гордыня обуревает тебя? Ты что, с ума меня решилась свести?
Мария никак не могла взять в толк, чего добивается тетка.
– Пожалуйста, тетя, не заставляй меня отвечать на все эти вопросы, проговорила она. – Пусть кто-нибудь рассудит, права ли я, желая выйти за человека, которого люблю. Давай спросим хоть у патриарха.
– У патриарха! – фыркнула Феодора. – Да старый осел не знает, где право, где лево. Разве ты не видела, как давеча во время службы в Святой Софии он никак не мог найти чашу со святыми дарами?
Мария в отчаянии упала на колени.
– Давай тогда спросим у императора.
Феодора вскинулась, как ужаленная.
– У императора! У великого Михаила Каталакта! Как, по-твоему, как долго он проживет теперь, когда при нем нет ни Маниака, ни этого головореза-норвежца?
Мария ничего не ответила. Ей вдруг стало невыносимо оставаться в этой комнате. Она повернулась и выбежала вон. А Феодора обернулась к стоящему позади нее стражнику-булгару и проговорила:
– Разыщи эту глупую девчонку и скажи ей, что я все равно научу ее послушанию. Видимо, прежде с ней обходились слишком мягко. Отныне она будет ходить во власянице, кормить ее будут один раз в день овечьим сыром и черным хлебом. Пить она будет только воду, и то не вдоволь. Что же касается ее занятий, то она будет под присмотром стражи мыть полы в церквях, а остальное время работать в каменоломне Святого Ангелия, где добывают камень для строительства новых конюшен на Ипподроме. Пусть дробит там камни с рассвета до полудня, прикованная за правую лодыжку, как все прочие преступники. Да не забудь передать всем, что, если кто осмелится заговорить с ней, ему вырвут язык. Ступай.
ДУРНАЯ ПРИМЕТА
Есть примета: если с утра сломаешь что-нибудь ненароком, в тот же день сломаются еще две твои вещи. Варяги считали, что такую напасть можно отвести, расколов тут же пару каких-нибудь ненужных вещиц: не ждать же, в самом деле, пока лишишься чего-нибудь ценного!
Когда корабли были в миле от новой сиракузской дамбы, Харальд взял было чашу с пивом, которую протягивал ему Гирик, да от усталости выронил на палубу.
Глядя на разбитую чашу, Гирик покачал головой:
– Слушай, командир, разбей-ка ты еще две чаши, прежде чем мы станем входить в гавань, а то с нами сегодня могут случиться два куда худших несчастья. Не хотелось бы, например, чтобы у корабля было пробито днище или свалилась мачта.
– Вот еще! – ответил Харальд. – Разбить еще две чаши! У нас и так их не хватает. Скоро мы будем пить из пригоршни, как собаки.
– Когда ты снова увидишь собаку, пьющую из пригоршни, покажи ее мне, – смеясь отозвался со своего соломенного ложа Ульв. – Это зрелище я запомню на всю жизнь.
– Ты что, не знаешь, Ульв, у них в Норвегии у всех собак есть руки, – сказал Халльдор. – Они совсем не то, что наши жалкие исландские псы, у которых только лапы и больше ничего.
Эйстейн, шедший борт к борту с «Жеребцом» на «Боевом Ястребе», стал прислушиваться к их разговору, силясь понять причину столь буйного веселья. Халльдор крикнул ему:
– Эй, сын Баарда, каковы псы на Оркнеях? Есть у них руки?
– Понятное дело, есть! – прокричал в ответ Эйстейн. – И ноги тоже есть. Как вырастут семи фунтов росту, мы отправляем их в Трондхейм, предварительно отрубив хвост. Многие из них потом становятся королями норвежцев. Наши оркнейские псы страсть какие сообразительные.