Меч
Шрифт:
— Судиша, — ноет булгарин, — имей совесть, мы же старые товарищи! Сколько я тебе товара возил! И арабского, и ромейского. И цены всегда честные давал! Что ж ты грабишь меня совсем?! Где это видано, куна за наконечник! Ты ж вдесятеро цену задрал!
— Ты говори, да не заговаривайся, — степенно отвечает купец, — те, что десяток за куну идет, нашим не чета. Почитай, такого железа и нет нигде больше. Мо-но-по-ли-я у нас! Слышал такое слово?
Торговый гость грустно качает головой.
— Слыхал, когда за море ездил… Греки — они мастаки такие пакости выдумывать. Шоб их, сволочей,
Судиша пренебрежительно машет рукой: темнота, мол, твои греки, и продолжает:
— Ладно, тебе, как старому товарищу, отдам за девять кун десяток.
Булгарин идет пятнами:
— Ну хоть за пять! Я ж пустой уйду! Денег не хватит корабль набить!
— А ты картошки возьми. Она, чай, подешевле будет. С большой выгодой продашь. Не знают ее в ваших краях. У тебя мо-но-по-ли-я будет! — советует купец, снова по слогам проговаривая понравившееся слово.
— Какой такой картошки?
— От, темнота, совсем с греками дурным стал, — улыбается Судиша, — Красава!..
— Ты что, до сих пор не понял? Действо должно быть непрерывным! Иначе закозлишь домну, замучаешься чистить!
— Да понял я, понял! Меда налей! А лучше пива!
— Держи! Но чтобы такую сталь, как у русинов, делать, надо куда больше домну ставить и конвертер не такой.
— Дурню говоришь! Там просто у русинов присадки другие. Нет их у нас.
— «Просто», по печенежски — навоз! Который в голове твоей плещется! Присадки будут. А печи…
— Эй, петухи, — останавливает могучий кузнец спор, могущий перейти в драку, — Кончай шум! Вы лучше подумайте, как такой величины печи строить, да откуда те присадки добыть. Зря вас, что ли, в княжьем дворе учат!
— А что тут думать? — удивляется первый подмастерье. — Завтра у Прилука спросим!
— И что он ответит? — ехидно осведомляется второй. — То же, что мастер Мышата сказал: «Придумай!»
Шумит корчма… Гудит гулом голосов, звенит сталкивающимися кружками, шаркает десятками ног… Стучит кулаками по столу и ладонью об ладонь… Шумит корчма… Зеркало Кордно… Его настроение…
Киев, лето 6449 от Сотворения мира, березозол
Еленка не пришла. Забыла и не пришла. Жаль, ей приготовлен кусочек вкусного печенья…
Чего не отнять у славян, так это умения готовить из полнейшей дряни приемлемую еду. Вот и сегодня принесли столько, что затрещали массивные ножки стола. Кушаний было, хоть заводи на обед алу [4] вечно голодных пацинаков. Те умяли бы, еще и стол облизав. Ираклию же мясо становилось поперек горла. И дело вовсе не в том, что Великий Пост нынче. Если хочешь выжить среди варварских племен, следует во всем уподобляться детям лесов и степей.
4
Ала — подразделение конной армии. Термин возник еще в Римской империи. Примерно соответствовала нашей роте.
Ромей улыбнулся. Если верить слухам, то монахи, забиравшиеся в Африку, порой ужинали человечиной. Ничего удивительного. Захочешь выжить, в нужник с головой нырнешь и будешь сидеть, пуская пузыри. Впрочем, к чему так сгущать краски? Выгребная яма оказалась вовсе не
Впрочем, позволили. Живой же. И все конечности на месте. Господь Бог в очередном своем попущении дал русинам змеиную мудрость, помноженную на лукавство лисы и коварство ласки. Или это дело рук Диавола? Хотя, пусть на эти вопросы отвечают богословы. А он, Ираклий Кибалин, не теолог. Он — живой человек. Жаль, что из всех развлечений осталось чревоугодие, копание в памяти, да Еленка…
Угрозы и обещания отрезать все, до чего дотянется нож, оказались очередным хитрым методом. И далеко не последним. Жители города Константина были не последними в деле выпытывания тайн. Но такое могли очень немногие. И в существовании подобных умельцев среди хмурых лесов никак не верилось. На том Ираклий и погорел.
Словно тряпичная игрушка скручивалось тело, ощущавшее всё обещанное, а в мозг холодными щупальцами проник спрут, страшный морской зверь, и по малому кусочку вытащил все важное. А потом судьба, приняв облик седого ветерана, пообещала жизнь. Да, взаперти. Да, под постоянным присмотром дюжины неразговорчивых стражей. Но жизнь. В обмен на недостающие куски знаний. Каждая смальта должна была лечь в определенном порядке, чтобы получилась мозаика, а не набор цветных камешков.
Мысли, славянским весенним хороводом закружившиеся в голове, упорно не хотели перекладываться в чеканные формулировки. Не хотели мимолетные раздумья становиться вязью букв на истертом пергаменте. Да и осень, царившая за стенами терема, навевала черную меланхолию, суля вечное прозябание среди серых сугробов… В такой день стоит писать не очередную страницу труда под названием «Как я шпионил на Руси», а тоскливые песни. Название книги, кстати, придумал все тот же седой русин, по имени Серый…
С другой стороны, а что еще делать? Когда не пишешь книгу, пишешь доклады. Донесения турмарху Никифору, которые тебе диктует улыбчивый молодой парень, не похожий на скрытника и, тем более, на палача. А потом приносит их переписывать, переставив местами пару слов или убрав отдельные предложения. И переписываешь. Нет выбора. Что-то навсегда осталось в том подвале. То, что делало несгибаемого разведчика самим собой. То, что своим уходом заставило выложить всё до последней условленной точки.
Странные донесения. Именно то, что Ираклий пытался узнать столь дорогой ценой, и отправляется в Константинополь. Иногда кажется, что отправители работают на него. Но тогда… Письмам поверят и в империи. И попадут в ловушку. В страшную ловушку, которую Ираклий не может даже представить, понять, в чем же она заключается…
За окном послышался требовательный цокоток. Ромей вскочил из-за заваленного кусками пергамента стола. Чуть не опрокинул чернильницу, охнул от боли, сотнями иголок вонзившейся в занемевшую ногу. Кое-как, опираясь на стены, добрался до окна. Выглянул. Со двора в лицо уставилось хищное жало стрелы. Не спит стража, никогда не спит. А сбоку, прячась от любопытных взоров, крепко уцепившись острыми коготками за неровности стены, устроилась маленькая серая белка. Еленка.