Меч Севера
Шрифт:
— Почему ты это сделал? — спросил стражник, везя Эремула вверх по лестнице, ведущей на первый этаж. — Ты был героем. Зачем устраивать заговор, чтобы разрушить город, который ты помог освободить от тирана? В этом нет никакого смысла.
— Кто ж может понять разум безумца, — ответил Эремул в шутку.
Он устал заявлять о своей невиновности. Это ничего бы не изменило. Он и Лорганна будут в полдень повешены, мир по- прежнему будет вертеться, люди — продолжать сражаться, и трахаться, и умирать, и всем будет по барабану, что он умер. До последнего времени и ему было бы все равно, но теперь он ощущал острое чувство
«Убивает именно ирония». К счастью, боги были мертвы, или он обвинил бы их в наличии чувства юмора.
— Моя старушка–мать так не думала, — неожиданно сказал стражник.
— Что не думала? — Прежний стоицизм Эремула теперь его оставил.
В животе у него бурлило от нервного возбуждения, броня гнева и негодования, которая не пускала в его душу чувство ужаса, перестала защищать, когда приближалось решительное мгновение.
— Не думала, что ты безумен. Она приходила к тебе за помощью. Ты дал ей лекарство от боли в суставах. Она сказала, что ты не принял платы.
Эремул нахмурился, пытаясь припомнить тот случай, о котором говорил стражник. Недели после смерти Салазара слились в единое неясное целое со всем тем, что произошло с тех пор.
— Я не помню. Как она себя чувствует?
— Она ходит гораздо лучше.
— Некоторым из нас везет, полагаю.
Они вышли из лестничного колодца и приблизились к двойным дверям Обелиска. Эремул закрыл на миг глаза, ощущая нежный ветерок, омывающий вестибюль, наслаждаясь этими последними секундами спокойствия перед постыдным маршем — или точнее сказать «прокатиться в коляске»? — к казни через повешение. Увижу ли я ее лицо в последний раз, подумал он.
Капли дождя застучали по его голове, и он наконец открыл глаза. Грозовые тучи застилали небо от края до края. Не будет ему последнего славного мига в лучах солнца — только возможность промокнуть до нитки в качестве любезности, оказанной осенней бурей.
«Но, с другой стороны, ничего иного я и не ожидал».
Пока его везли через внутренний двор, за ними пристроились другие стражники из казарм с обеих сторон. Некоторые навели на него арбалеты.
— Готов умереть, получеловек? — усмехнулся один из офицеров.
Проигнорировав его, Эремул сосредоточил внимание на улицах, пока они двигались на восток, а затем — на юг, к Крюку. Квартал Знати разграбили несколько месяцев назад, и с тех пор все стало еще хуже, по мере того как Белая Госпожа продолжала вывозить из города ценности. Сонливия созрела для бунта, и женщина, которая представлялась Лорганной, быстро использовала это в своих целях. Каковы были цели Мелиссан, Эремул до сих пор так и не выяснил. Он по–прежнему пребывал в замешательстве, не понимая, почему она вовлекла его в свои козни. Зачем устроила встречу в здании маяка? Зачем позволила экспериментировать с пленником и раскрыть истину в отношении контролирующих разум татуировок?
Он снова проклинал себя за то, что передал это устройство Мелиссан в здании маяка. Она сказала ему, что собирается представить его Совету как доказательство, и, очевидно, умудрилась избавиться от него прежде, чем Стража арестовала ее. От стражников у своей камеры Эремул узнал,
По мере того как его везли под конвоем к большой площади, толпы, собиравшиеся посмотреть на казнь, становились все гуще. Дети обрушивали на него потоки брани, а их матери презрительно ухмылялись и делали оберегающие жесты. Мимолетное уважение, которым он наслаждался, полностью исчезло. Он опять стал пугалом и посмешищем. Это обижало его сильнее, чем он ожидал.
«После всего, что я сотворил для этого города. Так–то вы меня благодарите?»
Сделав над собой усилие, он добился, что его руки перестали дрожать, и сделал суровое лицо. Он не доставит им удовольствия видеть его страдающим. Пусть таращат глаза и гогочут. Арест Мелиссан ничего не изменит. Сонливия — на грани катастрофы, чуть–чуть подтолкнуть — и город рухнет в бездну.
Виселицы были воздвигнуты на Крюке. По мере того как они приближались к возвышению, собравшаяся вокруг него толпа ревела все громче. Шквал оскорблений нарастал, и на Эремула градом посыпались гнилые фрукты и овощи, которые заляпали ему всю одежду, били по лицу и стекали по подбородку.
— Почти на месте, — сказал молодой стражник, который толкал кресло.
Он говорил почти извиняющимся тоном. Где–то в толпе гавкнула собака, и это напомнило Эремулу о важной детали, которую он упустил. Переполошившись, он повернулся к стражу.
— Тайро, — поспешно выпалил он.
— Что ты сказал?
— Моя собака. Тайро. Я оставил ее в книгохранилище. Кому–то нужно будет ее кормить, когда меня не станет.
Стражник оказался в замешательстве.
— Ты сказал, я отказался от платы. Когда твоя мать приходила ко мне. Если она все еще хочет вернуть свой долг, то может присмотреть за моим песиком. Ему тоже понадобится дом.
— Я… Я скажу ей об этом.
— Спасибо. — Эремул несколько расслабился и вновь обратил внимание на помост. Мелиссан была уже там, со связанными за спиной руками и мешком на голове. Кресло Эремула подняли на помост, и там его подкатили к предводительнице мятежников. Палач опустил петлю и надел на шею Мелиссан, затем наступил черед Полумага.
Он смотрел на собравшихся горожан, пока надевали веревку, и думал о том, сколько же ему понадобится времени, чтобы задохнуться, после того как опустят рычаг, который открывает помост. Поразмыслив, Эремул предположил, что ему потребуется больше времени, чтобы затянуть петлю вокруг горла, чем человеку с целым телом, с учетом дополнительного веса пары ног.
«Возможно, я вообще не задохнусь. Может быть, я буду просто висеть там, как упрямый подонок, и чахнуть днями или даже неделями». Он надеялся, что до этого дело не дойдет. Чем скорее он умрет, тем скорее Тимерус освободит Монику оттуда, где ее держали в заточении.
Хэкнув, палач сорвал мешок с головы Мелиссан. Женщина, которую он некогда знал как Лорганну, была в синяках и кровоподтеках, но без учета косметических дефектов лица выглядела именно такой, как он ее помнил. Она была удивительно проста для женщины, вызывавшей такую преданность в своих фанатиках, которая добилась места в Совете посредством умопомрачительно дерзкого обмана.