Меч Кайгена

Вонг М. Л.

— Я много времени провела, сожалея, — призналась она. — У меня был гениальный сын, любящие друзья, целая семья вокруг меня. А я была укутана в сожаления и не ценила это. Я не управляла той жизнью, пока она не стала ускользать сквозь мои пальцы, и стало слишком поздно.

— Мне так жаль, — сказал Робин. — Хотел бы я как-то…

— Не извиняйся, — твердо сказала Мисаки. — Просто пообещай, что ты не повторишь

ошибки. Это ты можешь сделать для меня. Этого я хочу от тебя, Робин Тундиил, — Даниэль радостно завопил во дворе, когда Нагаса бросил еще снежок, и мальчик побежал за ним. — Если тот мальчик не ощутит твоего тепла, как отца, это будет самый большой ошибкой во вселенной.

* * *

Робин покинул Такаюби на следующий день.

Смотреть, как Даниэль прощался с детьми Мацуда, было приятным отвлечением от бури эмоций внутри Мисаки. Она забыла о детях-таджаках, как они любили обниматься. Нагаса, Изумо и Аюми восприняли это хорошо, застыв лишь на миг в удивлении, а потом улыбнувшись и похлопав Даниэля по спине. Хироши напрягся, возмущённо раскрыл рот, когда маленький таджака сжал его. Мисаки переживала, что Даниэль получит ледяной шип в грудь, но Сецуко спасла Хироши, подняв Даниэля для теплых объятий.

— Прощай, странный малыш! — она растрепала волосы Даниэля, и они торчали во все стороны под странными углами. — Возвращайся еще, нэ?

Опустив Даниэля у ног его отца, Сецуко сдержаннее попрощалась с Робином, а потом увела Аюми и братьев, чтобы дать Мисаки и Робину момент.

— Я еще навещу, — сказал Робин, пытаясь укутать Даниэля в ткань. — Если ты меня примешь… и если я еще буду живым.

— Что значит «если»? — резко сказала Мисаки. — Ты пообещал, помнишь?

— Что?

— Годы назад в Ливингстоне, в день, когда мы бились с Яотлом Техкой, ты пообещал, что не дашь никому тебя убить. Плевать, во что ты ввязался, сдержи слово. Это ясно, Тундиил?

— Ясно, — Робин улыбнулся ей, но улыбка угасла через миг. — Хотел бы я знать, что делать дальше.

— Я скажу, что делать. Ты вернешься домой, используешь миллионы фирмы Тундиил, чтобы обеспечить сыну стабильную жизнь, и начнёшь работать.

— Работа?

— Да. Думаю, нужно поймать много преступников.

— Уверена, что это ответ?

— Нет, — призналась она. — Но я как-то видела, что мысль о Жар-птице превратила мальчика в мужчину. Когда ты вернешься на те улицы и к причине, по которой ты встал на тот путь, думаю, ты обретёшь снова силу.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Знакомая боль поднялась между ними — жаркое желание броситься в объятия, сдерживаемое знанием, что они так уже не могли. Боль натянулась между ними, пока они смотрели друг другу в глаза. Они не дрожали, не кричали или плакали, как делали подростками. Они терпели все,

как мужчина и женщина, какими они стали.

— Давай будем старше, когда снова встретимся, — сказала Мисаки.

— Что?

— Не на годы. Давай будем лучше и мудрее в следующий раз.

Робин кивнул, попытался еще раз запихать Даниэля в ткань.

— Нет, Pita! — скулил Даниэль, отбивая руки Робина. — Нет, нет!

— Yah jaand ka samay hai, — строго сказал Робин Даниэлю на дисанинке. — Глупышка, ты не пройдешь столько сам.

Даниэль надулся и протянул ручки к отцу.

— Ехать, — сказал он.

— Ты удержишься?

— Да, — кивнул Даниэль.

— Ладно, — Робин убрал ткань в сумку и усадил Даниэля на плечи. — Держись крепко, малыш, — напомнил он, и Даниэль впился в волосы Робина. — Ньяма тебе, Мацуда Мисаки.

— И тебе, Жар-птица.

— Скажи «пока-пока», Даниэль, — сказал Робин и помахал рукой.

— Пока-пока! — сказал Даниэль, помахав рукой. — Пока-пока! — повторял он, пока Робин шел от дома Мацуда по деревне к краснеющему небу. — Пока-пока!

В прошлый раз она ранила Робина. Будто сломала ему крылья и столкнула с утеса в туман памяти. В этот раз, с Даниэлем на плечах, она будто отправляла его в будущее. Отправляла его с крыльями.

Мисаки смотрела, пока Робин и его сын не пропали из виду. Когда она стояла тут шестнадцать лет назад, сжав кулаки, она была напряженной от боли. Казалось, что она будет одинока, раз он ушел. В этот раз босые ноги прошли по крыльцу к ней, нежная ладонь сжала ее указательный палец.

— Спасибо, Изумо, — прошептал она.

Ее младший сын потянулся к ней, и она взяла его на руки, прижалась щекой к его голове, пока небо краснело. Изумо уснул с большим пальцем во рту, когда аура холоднее появилась за Мисаки.

— Он уже ушел? — спросил Такеру.

Мисаки слабо кивнула, глядя на опускающееся солнце.

— Прости. Я должен был проводить его.

— Обычно ты приходишь домой раньше, — сказала она. — Где ты был?

— Навещал Квана Тэ-мина. Ты знала, что Робин Тундиил заплатил «Коммуникациям Геомиджул» за замену всех разрушенных башен инфо-ком?

— Что?

— И он спросил у Квана Тэ-мина, какие строительные компании он посоветовал бы, чтобы тут появились дороги и новый приют. А потом он нанял их.

Мисаки вздохнула.

— Думаю, это не удивляет меня.

— Нет?

— У него всегда была слабость к сиротам. Мы отказались от его денег, он придумал другое решение.

— Я знал, что он был богат, — казал Такеру, — но недооценил его.

— Это для него обычное дело, — сказала Мисаки. — Он был ужасно щедрым даже до того, как мог это позволить.