Майор запаса

Маккефри Энн

Яна непроизвольно отступила на шаг, потом снова подошла к Шону.

— Что... Что это было? Как такое возможно?

— Мой дед, как и подозревал Торкель, зашел в своих разработках чуть дальше, чем от него требовалось. Даже слишком далеко. В его личных дневниках есть кое-какие особые заметки — я храню их в надежном месте, чтобы никто не нашел. Дед был буквально зачарован старинными американскими и кельтскими легендами о людях, которые могли

менять форму своего тела, чтобы защитить себя и как можно лучше приспособиться к окружающей среде, — конечно же, это были всего лишь волшебные сказки, но деду всегда казалось, что именно такой должна быть наилучшая адаптация человека к суровым природным условиям. Он, конечно же, и не думал проводить подобные эксперименты на людях — тогда он еще не понимал, что планета сама сделает для людей все необходимые изменения... Но себя самого он изменил, и эти изменения сохранились и передались мне вместе с его генами. Вот так и вышло, что я.., э-э-э.., гораздо лучше приспособлен к жизни на Сурсе, чем любой другой человек на планете. Я время от времени могу превращаться в морское животное, наиболее приспособленное к жизни в таком климате, как здесь. Я — то, что в старинных кельтских легендах называется “селки”, человек на земле, тюлень — в море, или, в моем случае, — в воде.

— А твоя сестра? — спросила Яна. — Она тоже умеет оборачиваться? Так вот почему Шинид мне чуть шею не свернула, когда я спросила, не охотится ли она на тюленей!

Шон покачал головой.

— Насколько мне известно, она не оборачивается — а то бы она мне сказала. Шинид — единственная, кто видел, как я превращаюсь в тюленя, — кроме тебя, конечно. Я думаю, Клодах тоже про это знает. Как ты уже знаешь, тюленье тело может оказаться очень кстати, когда надо незаметно проплыть куда-нибудь по подземным рекам, — Шон улыбнулся, чуть хвастливо и в то же время немного неуверенно. — Клодах и Шинид считают, что благодаря этой своей особенности я стал чуть ли не самым значительным человеком на планете. Но единственная женщина, чье мнение об этом для меня что-то значит, — это ты, моя любимая... И я не был вполне уверен, как ты к этому отнесешься, — только поэтому и не рискнул сблизиться с тобой, когда мы пришли сюда в первый раз, хотя мне очень этого хотелось. Я надеялся рассказать тебе об этом прежде, чем мы станем любовниками, но тогда, после лэтчки...

Яна положила ладонь ему на щеку. Шон взял ее ладонь в свою и удержал, как будто боялся разорвать нить жизни, которую она протянула.

Он вздохнул — глубоко, порывисто. Определенно, необходимость раскрыть Яне эту тайну страшила его гораздо больше всех тех опасностей и трудностей, которые они вместе с честью преодолели.

— Я надеюсь... Надеюсь, что после всего, что ты увидела и узнала, ты поймешь, что такая двойственность моей натуры по-особенному привязывает меня к Сурсу. И только из-за этого, когда все мы воссоединились с планетой, я почувствовал, что вместе с тобой там был кто-то еще — ребенок, которого ты носишь в себе. Наш ребенок.

— Но я не могу иметь детей! — возразила Яна, не в силах поверить этому поразительному известию. Она была немного не в себе после стольких удивительных, невозможных открытий и, ища поддержки, прислонилась к теплому, мокрому, надежному плечу Шона. — У меня просто не может быть детей...

— Может, Яна. И у тебя уже есть ребенок — наш с тобой ребенок, — сказал Шон таким нежным и проникновенным голосом, что Яна совсем расчувствовалась. — Сурс исцелил и эту часть тебя, потому что наш ребенок будет даже ближе ему, чем кто бы то ни был. Планете нужны твои дети — и мои, — он развернул ее к себе лицом, и снова Яна увидела тревогу — нет, даже страх — в его серебристых глазах. — Или ты не хочешь детей от меня?

Яна сглотнула подкативший к горлу комок.

— Я думаю... — начала она хрипловатым, чуть севшим голосом; потом взяла себя в руки и заговорила уже нормально, громко:

— Я думаю, что прежде всего мне надо искупаться. А потом — если ты захочешь, то и я захочу!

— Значит, это ничего, да?

— То, что я беременна? Нет, конечно! Я думала, со мной уже никогда этого не случится.

В глазах Шона тревога сменилась облегчением.

— Значит, ты хочешь ребенка? И тебе все равно, что я иногда.., становлюсь тюленем?

Яна вгляделась в его сильное, волевое лицо, в его чудесные серебристые глаза, умные и веселые. Она вспомнила, как они любили друг друга, какой он был сильный и нежный — всегда, что бы им ни доводилось пережить. И Яна медленно кивнула головой, удивляясь самой себе — как могла она перед лицом всего этого — перед лицом своей любви — еще чего-то бояться, как могла она хоть в чем-то сомневаться? Она положила руки Шону на плечи, заглянула ему в глаза, лукаво улыбнулась и пожала плечами:

— Тюлень? Человек? Да кто бы ты ни был... Ты лучше всех, любимый мой!