Майор 'Вихрь'
Шрифт:
– Шеф восточного управления бригадефюрер Крюгер.
– Это же не центральный аппарат.
– Для меня нет разницы - периферия или центр.
– Как на духу: вы не чувствуете своей вины? Какой-нибудь, самой мелкой? Невольной?
– Я готов завтра же предстать перед судом - я чист перед родиной и фюрером. Поэтому я и прошу отправить меня на передовую. Я готов своей кровью искупить главную мою вину - я столько лет работал в аппарате у этого негодяя и не смог его понять.
– Вот что... Я переговорю в двух аспектах: с командованием группы армий - по официальной линии, а неофициально
– Генерал, вы не можете себе представить всю степень моей благодарности. И тем не менее позвольте мне оставить вам мой письменный рапорт. Он мотивирован. Это - документ. И поверьте, если он записан химическими чернилами, то продиктован кровью.
– Хорошо, хорошо. Важные дела надо утрамбовывать пищей. Вы не оценили искусства моего повара.
– Борщ изумителен.
– Немного водки?
– Теперь да. Я сейчас словно в детстве после исповеди.
– Прозит!
– Прозит!
– И сегодня же, не медля, приступайте к работе. Это не пожелание, это приказ.
– Слушаюсь, генерал. Хотя это сопряжено с некоторыми трудностями: операция, поверьте слову, необыкновенно перспективна. Речь идет о перевербовке русской разведчицы и о моем дезинформационном контакте с представителями Генштаба Красной Армии, Эта операция не может развиваться успешно до тех пор, пока гестапо Кракова - к слову сказать, это наша совместная операция, и я не могу присваивать все лавры армейской разведке, - пока гестапо Кракова не выделит своих людей, необходимых в этой решающей фазе.
– Приступайте к работе незамедлительно! Встряхнитесь! Ну, ну! Вот так!
– Генерал, я очень, очень признателен вам.
– Э, перестаньте, - поморщился Нойбут.
– Я ненавижу оказывать благодеяния, но считаю для себя непреложным законом выполнять воинский долг. Я его выполнил. И по-моему, вы запомнили: я буду сражаться за вас до той поры, пока убежден в вашей преданности родине. Если я буду поколеблен в моей вере - я с такой же убежденностью отдам вас в руки правосудия.
Назавтра вечером в кабинет к Бергу пришел Гуго Швальб - из краковского гестапо. Примерно через полчаса после его прихода зазвонил телефон. Берг снял трубку.
– Хайль Гитлер!
– услышал он раскатистый, полный дружелюбия голос шефа гестапо Крюгера.
– Хайль Гитлер!
– ответил Берг.
– Мой парень уже у вас?
– спросил шеф.
– Да.
– Ну и хорошо. Как настроение? Возьмем в оборот русскую?
– Теперь наши усилия удвоились.
– Не осторожничайте, полковник! До чего же вы хитрый и осторожный человечина, Берг! Желаю вам успеха.
– Спасибо.
– Держите меня в курсе.
– Обязательно.
– Швальб - толковый парень.
– Да, мне кажется.
– Если он станет зарываться, напомните ему, что он под вами, а не вы под ним.
– Благодарю за доверие.
– Перестаньте вы чинопочитательствовать! С каких пор мы стали чинушами, Берг? Крепко жму руку!
– Жму руку. Большое спасибо.
–
– Просто так. Спасибо - и все тут.
– Ну, пока. Звоните из радиоцентра. Если меня не застанете, ищите ночью в отеле. Хайль Гитлер!
– Хайль Гитлер!
В тот же день Аня в сопровождении Берга и Швальба была перевезена в Шкотув - маленький городок, расположенный в предгорьях Карпат.
ГРОМАДНОЕ НЕЗРИМОЕ
Как и всякая тирания, ослепленная жаждой мирового владычества, основанного на пресловутых принципах расового превосходства, подтверждаемого цветом кожи, формой черепа, особым разрезом глаз либо еще каким бредом - частности в данном случае не суть важны, - гитлеровский рейх ежедневно, ежечасно и ежеминутно рождал поначалу стихийное, а потом организованное и осознанное сопротивление как идеям, так и практике этого громадного аппарата подавления народов.
Гитлеровская военная, партийная и государственная машина своим тупым злодейством и наивной хитростью рождала героев Сопротивления, которые не хотели, а вернее сказать, не могли жить в условиях произвола, государственного кретинизма и полного пренебрежения к человеческому достоинству.
В гитлеровских концлагерях вместе с русскими коммунистами сидели французские священники; социал-демократы томились в одних бараках с монархистами; лауреаты Нобелевских премий спали на одних нарах с неграмотными крестьянами; пятилетних еврейских детей сжигали в одних печах вместе с русскими профессорами; бельгийских министров истязали в одних камерах с норвежскими рыбаками.
Гитлеровцы считали, что своей практикой уничтожения всех, даже в малой степени, инакомыслящих они укрепляют стержень веры арийцев. Эта практика массового подавления распространялась в такой же мере и на тех немцев, которые молились иным богам. Чем дальше, тем сильней оформлялось массовое сопротивление гитлеризму как в самой Германии, так и во всех странах мира, оккупированных фашистами. Гитлеровцы игнорировали законы развития, они считали, что если фюрер сказал так - _так_ и будет. Но они забыли, что всякое действие рождает и не может не рождать противодействия.
Командир партизанского отряда "Соколы" Януш Пшиманский был член ППС польской партии социалистов. До войны он часто схватывался с коммунистами. После побега из концлагеря в сорок первом году, в августе, он по-прежнему считал себя не во всем согласным с коммунистами. В осенние дни сорок первого года Пшиманский ушел с тремя своими товарищами в лес. Зимой сорок второго года его отряд состоял из ста человек. Из них сорок были коммунисты. В сорок четвертом году в его отряде было уже семьсот бойцов. Начальником штаба стал коммунист.
"Сначала надо разбить нацистов, - говорил Пшиманский, - потом разберемся с делами в нашем доме. Ребята из компартии отменно дерутся за Польшу - этого у них не отнимешь".
Когда в отряд пришел крестьянин из Яблунивец, он встретил первым начальника штаба и рассказал ему, что неподалеку от его дома грохнулась какая-то странная штука, похожая на самолет, но с маленькими крыльями, длинным острым носом и без пилота.
Начальник штаба отвел крестьянина к Пшиманскому и сказал:
– У деда интересная новость. Послушай - дашь команду, что делать.