Майерлинг

Анэ Клод

Графиня еще попробовала протестовать. Рудольф прервал ее.

– Не заставляйте упрашивать себя, дорогая. Я знаю, что вы самая доброжелательная женщина на свете и будете счастливы сделать мне приятное.

Это было произнесено бесстрастным тоном. Графине ничего не оставалось, как согласиться.

В тот же вечер она снова посетила Ветцера и попросила доверить ей Марию на завтра, чтобы вместе походить по магазинам. Так случилось, что накануне Мария договорилась утром в субботу побывать у фотографа. Она вдруг обнаружила, что у нее нет подходящего портрета, который она могла бы подарить Рудольфу! Полная, приземистая баронесса Ветцера была только

рада, что ей не придется подниматься на четвертый этаж в фотоателье.

– Как хорошо, – сказала она графине, – что вы избавляете меня от этой тяжелой повинности. Проследите, чтобы перед объективом Мария не выглядела нахохленной. Рассмешите ее. И не оставляйте ее ни на минуту, она самое ценное, что есть у меня.

Субботним утром графиня была на Залецианергассе в половине одиннадцатого. Мария блистала свежестью и румянцем. Графиня сделала ей комплимент в присутствии мадам Ветцера, которая с гордостью смотрела на свою дочь.

В коляске Мария говорила мало. Фотосеанс оказался долгим; было сделано три фото: одно – в зеленой бархатной шляпе и меховом жакете, второе – в декольтированном платье, третье – с распущенными волосами.

– Я выгляжу усталой, – говорила она мадам Лариш. – Он найдет меня уродливой…

Но вместе с тем она была рада, что сможет вскоре подарить принцу свою фотографию.

– Постарайтесь, чтобы я выглядела очень красивой, – сказала она фотографу и добавила, смеясь: – Но я должна быть и похожа на себя.

Каждую минуту она смотрела на часы; нельзя заставлять принца ждать. Около полудня они были в отеле. Никем не замеченные, они вышли из него через служебную дверь. Братфиш ждал их, восседая на своей повозке. Хотя в глубине темного ландо их вряд ли могли увидеть, тем не менее обе спрятали лица в боа.

Через пять минут Братфиш высадил их у условленного входа в Хофбург. В двух десятках шагов направо они увидели приоткрытую железную дверь. Толкнув ее, оказались в вестибюле, где их ждал Лошек. Они шли вслед за ним по длинным коридорам, поднимались по лестницам, пересекали пустынные салоны. „Покинутый дворец, – думала Мария, – дворец очарованного принца“. Ее вера в Рудольфа была так велика, что она совсем не опасалась нежелательной встречи. Если он указал дорогу, значит, она абсолютно надежна.

Наконец они остановились перед дверью. Лошек открыл ее, и они вошли в салон для приемов, меблированный в холодном, свойственном Хофбургу стиле. Из соседней комнаты донесся голос принца:

– Еще несколько шагов, дамы, я здесь. Внезапно Мария очутилась прямо перед принцем, который протягивал ей руку. Она присела в красивом реверансе. Графиня рассмеялась:

– Вы бы и перед императрицей не присели так глубоко, Мария.

Принц, не обращая внимания на кузину, уже вел Марию к креслу около дивана.

– Усаживайтесь здесь, мадемуазель, – сказал он. – Вы так молоды, что яркий свет вам не страшен. Я уже давно восхищаюсь вами издали. Позвольте мне теперь рассмотреть вас вблизи.

Каждое слово принца воспринималось Марией как ласка. Она осмелилась взглянуть ему в глаза. Они показались ей ласковыми и насмешливыми.

Между всеми тремя завязалась беседа.

К своему великому удивлению, Мария не испытывала никакого замешательства. Вот уже полгода она жила как бы рядом с принцем, посвящала его в тысячу тайн, ему единственному открывала всю глубину своей души. А теперь их диалог лишь продолжался. Даже присутствие графини не стало препятствием. Ведь она так часто говорила с ней о Рудольфе!

Но

появилось нечто, чего она не представляла себе раньше и что смущало ее. Она чувствовала взгляд принца, который почти не отрывался от нее и охватил ее всю. Глаза принца то были обращены на ее лоб, то на щеки, то задерживались на губах, то спускались ниже, на грудь. И всякий раз она почти физически ощущала что-то похожее на легкий ожог, который, едва коснувшись ее плоти, утихал. Это ощущение дивной неловкости становилось временами настолько сильным, что Марии с трудом удавалось следить за темой беседы. При каждом удобном случае она поглядывала на принца. Он был еще прекраснее и обворожительнее, нежели она себе представляла. Его улыбка казалась ей неотразимой. Но его усталое лицо и тщательно скрываемая тревога вызывали ее беспокойство. Время от времени его лоб прорезала глубокая складка.

Он поблагодарил графиню за то, что она привела в Хофбург такую красивую девушку.

– Это единственное надежное место, – как бы невзначай сказала Мария.

– Логовище льва, – возразил принц насмешливо.

Вмешалась графиня:

– Мария воображает, что способна приручить диких животных.

– Не смейтесь надо мной, – ответила Мария. – Я хотела только сказать, что любое другое место чревато риском нежелательной встречи, а здесь я чувствую себя в полной безопасности.

Графиня обронила:

– Вот каковы молоденькие девушки в наши дни, мой дорогой кузен.

Едва графиня произнесла последние слова, как принц поднялся. Мария последовала его примеру.

– Нет-нет, – сказал принц, – сидите. Здесь между вами и мной этикет неуместен. Я прошу у вас прощения, что отлучусь на минуту, мне надо переговорить с кузиной. Могу я просить вас? – произнес принц, обратившись к графине.

Они вышли через маленькую дверцу в деревянной панели, которую Мария и не заметила. Оставшись одна, она могла беспрепятственно осмотреть помещение. Это был небольшой приватный салон, смежный с комнатой, где уже долгое время спал принц. Она поднялась и подошла к окну. Ее удивило, что окно выходило на Амалиенгоф, прямо на апартаменты императрицы. Только теперь до нее дошло, что она находилась в императорском дворце, в доме императора и императрицы. До этого мгновения она была просто-напросто у человека, которого про себя называла Рудольфом… Мария приблизилась к столу. Ее внимание привлек гримасничающий череп. „Как можно жить рядом с образом смерти?“ – подумала она. Внезапно вспомнила ту сцену пьесы, в которой Гамлет беседует с черепом Йорика. Рудольф в тот вечер был в театре. В какой-то момент образы Рудольфа и несчастного датского принца слились для нее воедино. Тогда ее охватила жалость, и до сих пор это чувство наполняло ее… Мария сделала еще шаг и заметила револьвер. Она питала инстинктивный страх к огнестрельному оружию и не переносила даже звук выстрела. Можно ли оставлять такое опасное оружие на столе? Она живо отпрянула… Вошел Рудольф, он был один.

– А где же графиня? – спросила Мария. Рудольф отметил, что ее голос, выразивший удивление, оставался спокойным.

– Мне стоило труда отделаться от нее, – ответил принц, смеясь. – Но я знаю, как с ней обращаться, и в конце концов она всегда поступает так, как мне нужно.

Он приблизился к Марии.

– Поскольку вы имели мужество прийти сюда…

Мария прервала его:

– Никакого мужества мне не потребовалось, уверяю вас.

Она произнесла это так искренне, что на секунду Рудольф почувствовал неловкость.