Майами
Шрифт:
Она улыбнулась ледяной улыбкой, возвращаясь к своей привычной манере. Впрочем, у нее еще может появиться возможность как следует сквитаться с ними попозже. Ведь в конце концов они оба сидят за ее столом.
21
— Привет, вот мы и встретились снова.
Он пришел к столу рано, в надежде, что и она придет тоже пораньше, ему не хотелось, чтобы их вторую встречу разбавляли посторонние.
— Питер Стайн! Ну, привет! Какое чудесное совпадение. Из всех людей на свете уж тебя я меньше всех ожидала встретить в Палм-Бич.
Они стояли, лицом к лицу, по разные стороны стола.
Он
— Палм-Бич одно из моих самых любимых мест.
Его робкая полуулыбка сказала, что он говорил наполовину саркастически.
Она впитывала его в себя. Боже, он был привлекателен. Тут не только скалистая красота. Дело было в его поведении. Он держал себя на грани робости; казалось, это выбрано им намеренно, чтобы создать чувство беспокойства. Это выбивало вас из равновесия, но в то же самое время это и удерживало вас на цыпочках. Его острые, глубоко посаженные глаза подчеркивали неустроенность души, в то время как кудрявые волосы, спутанные и едва ли когда-нибудь расчесывавшиеся, добавляли впечатление опасной анархии. Какая доля из ее чувств была подсознательно набрана из его репутации, из воспоминаний об его выступлении на книжной ярмарке в Майами, из «Пулитцера», который сидел на его плече, словно невидимый попугай? Сказать было трудно, однако ей хотелось знать. Вскоре она это выяснит. Боже, его глаза были удивительными. Погоди-ка! Они напомнили ей кого-то. Но кого?
Он наклонился и взял со стула карточку с именем, зажав между большим и указательным пальцами, словно ее можно было испачкать.
— Ты притянула меня к себе, — сказал он. — И еще кого-то по имени Стенфорд Вандербилт.
Его голос был ровным, но в нем послышался намек на насмешку, когда он произнес имя Вандербилта. Он ухитрился сделать вид, что смеется над миром, над людьми, пришедшими на прием, и над тем, кто ухитрился иметь такое имя, как Стенфорд Вандербилт.
— Я училась в школе вместе со Стенфордом, — улыбнулась Криста. — Он очень величественный. — Она засмеялась, чтобы показать, что не слишком-то впечатлила величественность Вандербилта, что ее больше интересовали успехи в литературе, которые представлял Питер. «Не беспокойся, я буду разговаривать с тобой», таков был ее подтекст.
— Да, звучит величественно, правда? — сказал Питер.
Что это? Признак неуверенности в себе? — подумала Криста. Вандербилты не ладят со Стайнами. Как и, в целом, люди, которые ходили в школу вместе с Вандербилтами,
— Боже, ты сидишь рядом с Лайзой Родригес.
— Той самой Лайзой Родригес?
— О да, мягкий вариант. — Она засмеялась, поддразнивая его. Он не будет чувствовать себя уютно рядом с любимицей масс. Ее замечание очень тонко высветило это.
Он тут же подхватил ее тон. Его глаза сверкнули один раз, затем снова перескочили в состояние чуть менее беззаботного спокойствия. Боже, он был чувствителен. Она вовсе не хотела уколоть его.
Это была всего лишь ее манера говорить разные благоглупости, легкая болтовня высшего класса во время приемов. Однако это подчеркивало, что она все знала заранее. Беседа с Питером Стайном окажется сложным делом. Уже сейчас это показалось Кристе в некотором роде опасным удовольствием.
— Окруженный моделями, — сказал он. Был ли здесь малейший намек на неодобрение, скрывавшееся в его последних словах?
— Большая разница с интеллектуалами?
— На самом деле большинство моих друзей рыбаки, — сказал он. Потом поглядел на нее, все еще улыбаясь, но только чуть-чуть. «Рыбаки», казалось служили козырной картой против Вандербилта и моделей.
— Рыбаки? Это звучит крайне любопытно, — сказала Криста, поддерживая тему.
Оба сознавали, что их беседа текла сама собой. Никто не управлял ею. Оба, казалось, были рады пустить ее на самотек, и все же чувствовалось беспокойство с обеих сторон. Они очень хотели понравиться друг другу, добавить глубины во взаимную притягательность. Получится ли это?
Криста обошла вокруг стола, читая имена своих будущих соседей по трапезе.
— Энн Винтур, редактор из «Вога». Для меня. Ее муж, профессор Шеффер. Он детский психиатр в Колумбийском. Для тебя. Мери Уитни. Думаю, для меня. И Роб Санд. Твой. Он аквалангист и теннисный профи, что, как я полагаю, не на миллион миль удалено от рыбаков.
— Так мы сидим друг напротив друга за столом, так? — Питер Стайн улыбался ее игре. Она не боялась его. И это было приятно. И она была очень, очень симпатичной, бойкой, напористой и все-таки чуть-чуть лукавой.
— Только если ты хочешь, чтобы так было. — Она ободряюще улыбнулась. Он стойко выдержал ее взгляд. Не отвел глаза. Большинство не смогли бы справиться с этим. — Так где же я могла видеть эти глаза прежде? — думала Криста.
— Вот и чудесно, — сказала Мери Уитни, появляясь у стола с гладким Стенфордом Вандербилтом на буксире. — Вы уже встретились. Двое моих самых лучших друзей. А теперь тебе нужно показать Питеру, как наслаждаться жизнью, Криста. А тебе, Питер, нужно показать Кристе, как стать немного более милосердной. Она только что довела меня до инфаркта при совершении сделки.
Она уселась, схватила льняную салфетку и энергично потрясла ею.
— Где все? — спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно.
— Я думаю, Лайза и Роб все еще осматривают дом, — предположила Криста.
— О, я нашла их. Они приводят себя в порядок.
— Что ты думаешь о своей новой «девочке от Уитни»? — спросила Криста, удивляясь, какого черта Мери имела в виду, сказав «приводят себя в порядок». Ее желудок пару раз перевернулся.
— Я думаю, что у нее ужасающее будущее на теннисном корте.