Майами
Шрифт:
Хосе казался ошеломленным. Арагоны всегда умели чувствовать, откуда дует ветер, и успели убраться с Кубы со всеми своими богатствами еще при Батисте, когда Кастро еще вел герилью в горах. И теперь сахарные плантации Арагонов являются самым крупным бизнесом Флориды после туризма и цитрусовых. Поэтому он не мог уловить, о чем говорила Лайза. Для него Майами был дворцом у Залива, занимающим двадцать тысяч квадратных футов, лодками и гидросамолетами, родителями с толстой чековой книжкой, и бесчисленными кузенами и кузинами, которых было больше, чем песчинок на частном пляже. Это и
— По-моему, это очень занятное место, — сказал он наконец, скрывая свою неспособность анализировать любой мир, который не соприкасался с его собственным. Он украдкой бросил на нее долгий взгляд. Куда направлен норов Лайзы? Его сердце застучало в груди. О, черт возьми, она была великолепна. И знаменита. Ее звездное сияние осветит все вокруг них на Бейсайд, где он пришвартовывал свою «Сигарету» по вечерам на уик-энд. Он прогуляется с ней повсюду, и все идиоты, которые считают себя его друзьями, увидят, что Хосе де Портал де Арагон представляет из себя кое-что покрупнее, чем его сверкающая лодка, платиновый браслет и мегабогатый старик. Но дело было не только в этом. Все тело его горело страстью. Занималась ли она уже этим с такими парнями, как он? Как и где найти ему слова, которые облегчат дорогу к торжеству секса? Что делать? Чего не делать с такой богиней, как Лайза Родригес? Каждая миллисекунда может стать тестом на мужество, и страх вперемешку с восторгом бушевал внутри него, потому что не было ничего важней.
— Мы уже однажды встречались, — внезапно сказала Лайза.
— Что? — Хосе не ожидал таких слов. Это была явная ошибка. Когда он впервые взглянул на нее, в гостях у отцовского приятеля, то сразу же влюбился. Окрыленный хорошим шампанским, он нашел слова, чтобы пригласить ее на ланч, и она приняла его приглашение, а почему — он до сих пор не может понять.
— Очень давно. В «Гроуве» некие люди по фамилии Алмодавар устроили вечеринку. Я пригласила тебя на танец.
— Я бы запомнил это, Лайза. Никто не может забыть тебя. Ни я, ни кто другой.
Он сглотнул. Это было так, но им овладело странное чувство. В голове Лайзы послышался металл. Происходило что-то, не предвещавшее ничего хорошего.
— Тогда я не была красивой. Я была толстой, страшной и бедной. Моё платье было сшито из старой занавески, и сшила его я сама.
Он ничего не сказал. Подростком он был не очень приятным. Его нутро подсказывало ему, что прошлое готово отнять у него игрушку, которую он желал с отчаяньем избалованного ребенка из богатой семьи.
— Я сказала «Потанцуешь со мной?». Мне понадобился целый час, прежде чем я осмелилась на это. А ты помнишь, что мне ответил?
— Я думаю, ты не так поняла, Лайза. Я никогда…
— Ты сказал… ты сказал… — Лайза Родригес глядела прямо перед собой. — Ты сказал: «Арагоны не танцуют с крестьянками».
Он снова жестко сглотнул, но она еще не закончила.
— И потом,
Стук двигателей сглаживал молчаливую агонию. Хосе не знал, что и сказать.
Он не мог вспомнить тот случай. Но звучало похоже на него, четырнадцатилетнего. Его хребет был сделан в те дни из денег и беззаботности. Впрочем, и сейчас тоже. Существовали две альтернативы. Он мог отрицать это или мог просить прощения. Верный своей натуре, он решил попытаться сделать и то, и это.
— Послушай, Лайза. Я уверен, что ты ошибаешься. Я никогда не говорил ничего подобного… в особенности тебе, но если я и сделал это… если я сделал… то мне очень жаль, правда, я хочу сказать…
Он остановился, чтобы посмотреть, подействовали его слова или нет. Не очень, догадался он.
— О, да я и не в претензии. Это мелочь. Это мне тогда было больно, но тогда мне многие вещи причиняли боль. Мне просто не следовало приглашать тебя на танец. Мне не следовало быть бедной. Не следовало есть все те жирные пирожные. Все, что случается с тобой плохого, происходит по твоей вине. А все хорошее, что с тобой бывает, это твой триумф. Я не верю в случай. Теперь, ты ведь станешь танцевать со мной, Хосе, правда?
Она поставила загорелую ногу на пассажирское кресло и поправила тесемку на бедре. Минимум ткани был прикреплен над грудью, которая вовсе не нуждалась в этом, и внезапно воздух вокруг нее сгустился от аромата страсти. Она повернулась к нему, знаменитые губы обнажили безупречные зубы, и она улыбнулась улыбкой Лайзы Родригес, стоившей миллион долларов, глупому юнцу, который когда-то так ранил ее.
Он с облегчением улыбнулся ей в ответ. Он все еще был на коне. По какой-то причине, которой он не мог понять, она не сбросила его наземь.
— Мы могли бы сегодня потанцевать, — сказал он, и его голос выдал его нетерпение. Он был настолько сосредоточен на собственных потребностях, что не почувствовал более глубокого подтекста в словах Лайзы.
— Посмотрим, как ты будешь вести себя за ланчем, — сказала Лайза, издав горловой смех, в котором в равной доле звучали флирт и презрение. Бабочка красоты вылетела из безобразной куколки, которую этот мальчишка когда-то ранил. Однако она оставалась той самой Лайзой Родригес, и она никогда не разучится ненавидеть.
Он стоял выпрямившись у штурвала «Сигареты», поворачивая катер в гавань на Бейсайд. Смазливых цыплят на моторных катерах в Майами прозвали «палубная фурнитура», и среди них он казался прямо-таки шедевром, музейным экспонатом. Гордость от псевдообладания распирала его мускулистую грудь, когда он ловко управлял рычагами передач и манипулировал дросселями под восхищенными взглядами толпы, собравшейся к ланчу. Он дал задний ход и заскользил, стараясь держаться позаметней, стреляя мощными двигателями и пустив стерео на полную громкость, пока вся гавань не задрожала от яростного рева «Уайлд Уан». Глядите-ка, словно говорил он. Глядите-ка, что я заполучил. Глядите-ка, кого я заполучил. Вот, значит, я какой!