Матюшенко обещал молчать
Шрифт:
И он вдруг быстро соглашается.
— Да, да, ты прав. Без мастера работать невозможно. А знаешь почему?
— Почему?
— Пастух нужен. Понял? Люди ж, как те бараны, на них не гавкнешь — кто куда разбредутся. Вот и ставят над собой пастуха.
Еще лучше — теперь я пастух… А он продолжает:
— И все равно тут что-то не так. Ты только не обижайся. Вот у тебя должность — мастер. Mac-тер! — И поднимает вверх палец. — А это означает, что ты должен все уметь: сварить металл, разлить по формам и все другие работы, что на участке есть. И должен уметь это лучше других. Мастер —
— Научусь, — говорю. — Но не в этом дело. Слово «мастер» в данном случае означает совсем другое. По-английски мастер — хозяин, распорядитель работ. Так называется должность и больше ничего.
— Так то ж по-английски, а то по-русски.
— Мало ли у нас иностранных слов?
— Значит, ты наш хозяин? — ехидно говорит.
— Да брось ты, Матюшенко, не придирайся к словам.
— Мы хозяев, знаешь, где видели?
— Знаю. Вот только непонятно, отчего ты все время твердишь, когда работа не клеится, «нема хозяина, нема хозяина».
— А что — есть?
Оставалось плюнуть и уйти. Я так и делал.
В другой раз все наоборот: не вышел в смену заливщик, заменить его некем, и я работаю с Матюшенко наравне, бегаю с ковшом мокрый, грязный. Да еще успеваю распоряжения отдавать. В перерывах вместе со всеми сажусь на заслуженный перекур. И что я слышу?
— Глянь, на кого ты похож! — опять недоволен Матюшенко. — Ты ж мастер, мастер! Тебя уважать должны, а как тебя уважать будут, если ты такой грязный ходишь? Ты видел, как Ляховский ходит — при галстуке, в шляпе, слова лишнего никому не скажет. Зато если скажет — исполнят в момент. Он не как ты, за кого-то работать не будет. И правильно делает. Пусть лучше простоит смена, зато в другой раз человек, какой он ни пьяный, на карачках в цех приползет, а заливать будет. Потому у Ляховского и первое место всегда, а мы в хвосте плетемся. Распустил ты смену. А людей надо вот так держать!
— В ежовых рукавицах?
— А как же. В ежовых рукавицах.
И все ему охотно поддакивают, кивают согласно: да, да, нет в смене крепкой руки. И на меня косо поглядывают. Обидно, горько, стыдно и не знаешь, что сказать. А Матюшенко еще подливает масла в огонь:
— Думаешь, если ты побегаешь смену с ковшом, то мы тебя целовать будем? Черта с два! Ты не бегай, а лучше работу нам обеспечь. Чтобы мы хорошо заработали. Вот тогда мы тебя любить будем. А одну смену попотеть и ходить героем — дудки! Мы вон всю жизнь потеем.
— Ну что мне, что — бросить заливать?! — кричу. — Вы тогда вообще ничего не заработаете. Я не виноват, что Кузьма сегодня не вышел.
— Как хочешь, — зевает, — хочешь — заливай, хочешь — брось. Мое дело маленькое.
Но попробуй брось…
И все же, несмотря на бесконечные придирки, Матюшенко покровительствовал мне, брал под защиту, когда иные горлопаны хватали за грудки. Обступят со всех сторон, руками машут: а у Ляховского, мол, по двести пятьдесят получили, у Власова и того больше, а у нас разве деньги — слезы. И только что не бьют. Но Матюшенко гаркнет, и все разбегутся по своим местам.
— Что ж ты, — невесело говорю, — то сам дерешь глотку, что я плохой мастер, а то защищаешь? Никак мне тебя не понять.
—
Позже я и за собой стал замечать: меня раздражают люди, которые в своем критицизме заходят дальше меня.
И вот однажды собрался лечь на операцию мастер Ляховский, тот самый знаменитый Ляховский, что был у Матюшенко, как бельмо на глазу, — его смена постоянно занимала первые места, получала премии, и заливщики Ляховского поддевали Матюшенко, мол, уметь надо работать. Порой доходило до боевых действий, после чего Матюшенко форменным образом стонал: «Я этого не переживу. Не я буду, если мы этих живоглотов не обставим!» Потом орал на меня, я бегал, высунув язык, старался, но, видно, чего-то главного в своей работе, еще не понимал.
Ляховский уходил на два месяца, и мне сказали, чтобы я шел в его смену, а кого поставить вместо меня, думали, думали и решили — Матюшенко. «Как ты считаешь, справится? — вызвал меня к себе начальник. — Как-никак двадцать лет в цехе, фронтовик, и образование все же — семь классов».
— А чего же, — говорю, — конечно, справится! — И стал хвалить Матюшенку, мол, признанный среди рабочих лидер, не пьет, не курит, ни разу не прогулял. Родственников за границей не имеет.
— Так-таки совсем… не курит? — высказал сомнение начальник.
— Ну, не то чтобы совсем… И я посмотрел шефу в глаза.
— Ладно, — говорит он, — что ты мне поешь… Я свои кадры тоже знаю. Попробуем, деваться нам некуда.
Я никому не сказал об этом разговоре, велено было пока молчать, но, видно, начальник советовался и с другими людьми, потому что уже на другой день к Матюшенке стали подходить и спрашивать: «А правда, Иван, что ты теперь у нас начальством будешь?» И одни вполне добродушно спрашивали, другие же — с издевкой. Одни говорили: «Ну, Иван, с тобой мы смену Ляховского наверняка обгоним». Другие, отойдя в сторонку, ехидно посмеивались: «Если по выпивке — то это точно…»
Сам Матюшенко от таких расспросов розовел, скромно опускал глаза в землю.
— Да что вы, хлопцы, меня — мастером? Да какой же из меня мастер? Я и писать давно разучился, расписываюсь только в аванс и в получку. Да бросьте! Да брешут все. Да кто ж меня поставит. Да пошли вы все к черту!
А сам потом тихонько спрашивает у меня:
— Ты не слыхал ничего такого
— Какого?
— Ну, этого, что меня хотят мастером поставить? — И воровато оглядывается по сторонам.
— Слыхал, — говорю.
— Ну, что?
— А то, — говорю, — что я очень за тебя рад. Погляжу теперь, каким ты пастухом будешь.
— Нет, правда?
— Правда.
— Так у меня ж образования нету.
— А зачем тебе образование? — говорю. — Ты и так лучше всех все знаешь.
— Ну, все-таки…
И как подменили Матюшенку. В походке, когда он не бегал с ковшом вдоль конвейера, а шел, скажем, пить воду или в туалет, появилась солидность заслуженного человека, мыслящего широко и по-государственному, и которому не безразлично, валяется ли под ногами огнеупорный кирпич или этот кирпич пойдет в дело — нагибался и аккуратно клал кирпич в штабель. Оглядывался вокруг, выискивая, что бы ему еще поднять.