Матюшенко обещал молчать
Шрифт:
— Нет, — рассудительно сказал Степан, — до утра ждать нельзя, мне к семи на работу. Отсюда еще добираться полчаса. Надо идти немедленно, пока он не собрал кодло. А один он нам ничего не сделает, твой бандит, я — крепкий.
— Видела…
Она это сказала тихо. Стояла, прислонясь к стене, и исподлобья загадочно на него смотрела. И оттого, как она это сказала, как смотрела — словно о чем-то запоздало сожалея, — Степану сделалось хорошо. Он осмелел еще больше.
— Слушай, — сказал он, — а ты и в самом деле могла бы выйти за меня замуж или ты просто так сказала?
—
Так они стояли — молча — минуту, две, три. Степан бы стоял так вечность — если бы утром не надо было на работу…
— Пойдем, — сказал он тихо. Она кивнула.
Степан вышел из магазина первым. Глянул по сторонам. И успокоился: вокруг не было ни души. Пока Нелька, выйдя следом за ним, запирала двери — набросила один замок, другой, ставила контрольки, — он осторожно заглянул за угол магазина — никого, хотел обойти вокруг, но передумал: этот бандит, наверное, забежал черт знает куда, сидит где-нибудь, оставшиеся зубы считает, он ему еще так врезал.
И повернувшись, Степан пошел к Нельке. Он уже был от нее в двух шагах, когда она, оторвавшись на секунду от замков, глянула в его сторону и… «Что это с ней?» — успел подумать, увидев ее искаженное ужасом лицо, прядь волос, выбившуюся из-под косынки, вскинутую в смятении ладонь…
Что-то горячее вдруг обожгло ему поясницу, затем ударила по всему телу боль. Он ничего не понял, шагнул, как пьяный, еще шагнул, услышал за спиной удалявшиеся шаги — убегал кто-то — и упал на колени. Последнее, что он услышал, Нелькин крик: «Спасите, люди добрые, убивают!»
Но Степан не умер, а провалялся месяца два или три в больнице с ножевым ранением почки, вышел и с год, наверное, работал на легкой работе — форсунщиком, там же, в цеху. Потом окреп и снова вернулся к своему делу — варить металл. Бандита того, Нелькиного бывшего ухажера, поймали, судили и дали несколько лет, была, оказывается, у него целая шайка, но сунул Степану «перо» в бок не он, а его ближайший помощник.
Но главное не в этом, главное в том, что Степан все-таки женился на Нельке — примерно через полгода после того случая. Она сначала не соглашалась, но он ходил за ней, как тень: водил в кино, в театр, по ресторанам. Месяц ходил, два ходил, три — в конце концов она ему сказала: «Да сколько зге это ходить можно, деньги тратить!» — взяла у него паспорт и повела в загс. А ровно через девять месяцев родила ему сына.
Когда я пришел на завод, у Нельки со Степаном было уже трое: мальчик и две девочки, так что зря переживали за Степана товарищи по работе — нe заржавело… Он сам любил рассказывать историю своего знакомства с Нелькой, опуская, естественно, некоторые подробности и даже чуть ли не главную из них — письмо. Наличие в этой истории письма Степан Гуща решительно отрицал и очень сердился, когда ему на это намекали.
— Не было никакого письма! — горячился он. — Это все Матюшенко придумал. Что я, дурак, в самом деле, я просто так в магазин зашел, стакан вина выпить.
— Так ты ж не пил тогда вина.
— Кто? Я не пил? Да вы что, совсем чокнулись?
И
— Постой, постой, Степа. Но ведь, говорят, ты это письмо Феде Белоусову показывал.
— Какому Феде?
— Как какому? Который у тебя подручным был.
— Ха, вспомнили! Да Федя еще за год до того уволился и на целину уехал — как же я ему показывать письмо мог?
Начинали вспоминать, когда уволился Федя, — оказывалось, точно: прав Степан, Федя уехал раньше. Но как же тогда? И все головы поворачивались к Ивану Матюшенко: откуда ему о письме стало известно?
А Матюшенко — когда как, когда с загадочным видом молчал, а когда охотно со Степаном соглашался: ну не было так не было письма, он и не настаивает, дело давнее, может, и подзабыл что-то, ладно, пускай не было, если Степан так хочет — пускай, пускай! —ничего ему Федя Белоусов про письмо не говорил…
Но стоило Степану отойти куда-нибудь, говорил убежденно:
— Если бы не письмо, он бы так никогда и не женился!
— Выходит, оно все-таки было, письмо? Кто же его написал в таком случае?
— Кто, кто… Пушкин!
— Нет, серьезно?
— Ну тогда этот, как его — кто у нас еще был?
— Лев Толстой.
— Во-во, больше некому, или Пушкин, или Лев Толстой…
— Да нет, это кто-то был, видно, не такого сильного ума: а если бы Степана убили?
Матюшенко разводил руками:
— Кто ж знал, что оно так выйдет? Думали, наверно: пойдет Степан в любви объясняться, а Нелька ему повесит чайник, и всего делов… Но ничего, зато какая хорошая жена досталась человеку! А что касается Пушкина или Льва Толстого, — все-таки Матюшенку что-то смущало во всей этой темной истории с письмом, — то они, конечно, люди великого ума, не спорю. Но что ж вы думаете: Пушкин или Лев Толстой за всю свою жизнь ни разу не выкинули чего-нибудь такого? Никогда не поверю! Никогда, слышите?
Хотя с ним никто и не собирался спорить.
ВРИО
Помощник мастера Николай Кузьменко выиграл по лотерее мотоцикл, Иж-72 с коляской; стоимость по номиналу — тысяча сто рублей новыми.
Другой бы на его месте как сделал: получил двухцилиндрового могучего красавца и в свободное от работы время катал бы на нем супругу и детей, ездил бы на выходные дни в село Песчанку, где у Николая жили богатые тесть и теща, отдыхал бы там со всем семейством на природе, полеживая после обеда под грушей или сливой, а вечером, нагруженный деревенскими дарами, по холодку возвращался бы в город.
Можно иначе: если сильно деньги нужны — взять деньгами, отдать их жене, сказав при этом: «Радуйся, жена, удача нас не обходит», а потом деньги с умом потратить или положить на книжку.
Ну и товарищей по работе при этом не забыть. А как же! Когда Ситников, мастер с обрубного, орден получил, он так сказал: «Считаю, дорогие товарищи, что это награда не только мне, но и всему нашему коллективу». И все цеховое начальство домой позвал, а остальных, кто сильно хотел, на другой день угостил в столовой. Все — довольны.