Матюшенко обещал молчать
Шрифт:
— Павлович, — говорят, — начальник опять звонил, интересовался: получается у вас или не получается?
Дымба, дыша как паровоз, простецки улыбался.
— А пошли они все к черту!
Матюшенко, в один из перерывов придя взглянуть, как «козла» тянут, увидев Дымбу с кувалдой, сказал:
— Теперь я понимаю, почему ему не дают должность.
А время шло. Дымба так и болтался в цехе, без должности, там поможет, тут поможет, а больше — языком. За домино, за пивом — он приохотился ходить с заливщиками на базар — он иногда рассказывал кое-что из своей жизни, в основном из того героического ее периода,
— Хвост у моржа видел?
— Пошел ты!
Захмелев, изображал в лицах своих бывших командиров:
— На флаг и гюйс — смир-рна!
Вскакивал из-за стола, брал под козырек, и на глазах у него выступали слезы.
И все тоже начинали вспоминать свою службу, своих товарищей и тоже кричали наперебой:
— А вот у нас в полку был случай!
— Заткнись, салага, у вас… Вот у нас был зам по строю майор Перепелятников…
— Вступая в р-ряды Вооруженных Сил…
— Пять суток гауптвахты!
— А у того бедного старлея жена была…
— Дальневосточная, смелее в бой, смелее в бой! Краснознаменная!
С базара иногда возвращались с песней, построившись в затылок друг другу и старательно чеканя шаг. Дымба, как и подобает комсоставу, маршировал чуть сбоку, размахивал руками и кричал: «Эй там, на шкентеле, р-разговорчики! Левой! Левой! Раз-два!»
После службы Дымба закончил институт. Но вот как раз об этой, руководящей фазе своей жизни, наиболее интересовавшей заливщиков, предпочитал молчать, хотя уже все точно знали, что директором фабрики он был. «Ну был и был, кому какое дело, — бурчал он, — мало ли кем еще я был». И куда охотнее проливал свет на частную и общественную жизнь другого начальства — он знал в городе всех: кто на ком женат, кто живет с секретаршей, у кого наверху «лапа» и кому что впереди светит. Слушали его с большим интересом. Еще бы! «Я такое знаю, такое знаю, — переходил он на шепот, — упадешь. Эх, хлопцы… Только не обо всем говорить можно, нельзя, нельзя». И с видом человека, несущего бремя тайн и секретов, недоступных простым смертным, переводил разговор на что-либо иное, на то, к примеру, какие есть на заводе должности, сколько кому платят и легкий это или нелегкий хлеб. Скажем, начальник механического цеха?
— Предлагают мне механический, — озабоченно говорил. — Это как, работать можно? А то ведь, знаете, запрягут — будешь потом сидеть день и ночь на заводе. А у меня жена молодая, — подмигивает.
В механическом начальников меняли каждый год, один даже умер от инфаркта: пришел утром на работу, вызвал мастеров, заходят, а он головой на стол упал…
— Не-ет, — качал головой Дымба, — механический не подойдет. У меня жена молодая.
Немного погодя опять спрашивает:
— А отдел снабжения — это с чем едят? Сватают меня на это место.
— Ну, Павлович, это совсем не для тебя! — машут руками заливщики. — Там такая голова нужна!
— А я что, по-вашему, дурак? Я фабрикой командовал три года.
— За что и выгнали, — брякнул однажды Матюшенко. Дымба обиделся.
— Ты, знаешь, не зарывайся, много на себя берешь. Мне не очень нравятся твои шутки.
— Так я ж ничего, я ж любя, Павлович!
— Ладно, ладно, не надо.
— Я ж только что хочу сказать, что в снабжении голова нужна
Все ждут, что на это Дымба скажет, а он твердит смущенно:
— Ладно, ладно, не надо.
— Что такое, плохая работа? — не отстает Матюшенко. — Денежная и почетная. Объявим в газетах новый почин: бывший директор — заливщик, стахановец, ударник коммунистического труда. Тебя по телевизору никогда не показывали? И правильно, за что ж показывать. А тут — покажут. Почин подхватят, объявят движение негодных директоров в передовые заливщики, прославишься, поедешь на симпозиум — и опять останется Матюшенко без напарника. Нет, почин лучше не будем объявлять.
Дымба слушал с терпеливой улыбкой на лице, вместе со всеми смеялся, а потом как ни в чем не бывало опять спрашивал:
— Я серьезно, значит, не советуете брать снабжение? А вот еще говорят, железнодорожный цех — это что за штука?
В железнодорожном был вообще завал: в грузчики никто идти не хочет, простои, штрафы МПС, в прошлом году пропал вагон с совковыми лопатами, так и не нашли, говорят, по ошибке написали на вагоне «экспорт», и он куда-то ушел за кордон, а там, видно, до сих пор думают, что бы это могло значить. Вот уж кто-кто, а начальник железнодорожного цеха сидит на заводе день и ночь.
Нет, Дымбе и это тоже никак не подходило.
— У меня жена молодая, — опять вздохнул он. Наконец Матюшенке это надоело.
— И хорошая жена? — однажды спросил он.
— То, что надо, моложе меня на двенадцать лет. Между прочим — родственница великого русского ученого Пржевальского.
— Да ну?
— Вот тебе и ну. И это только по одной линии, а по другой… Если скажу — упадете.
Дымба понизил голос и оглянулся. Дело было на участке, в обед, как раз играть собрались. Все тоже, как по команде, глянули по сторонам.
— Вы что? — не понял Дымба.
— А ты что?
— Я?
Он обвел взглядом заливщиков, как бы решая, говорить или не говорить при этой публике, кому и кем приходится по другой линии его жена, махнул рукой и сказал:
— Ладно, теперь это уже можно…..
И он рассказал приятелям, что по другой линии его жена—племянница не кого-нибудь, а известного в прошлом миллионера Благодаренко, половина земли на Украине принадлежала ему, не считая заводов, многочисленных домов в Киеве и Петербурге и прочего имущества.
— Я даже интересовался, — сказал Дымба, — ваш завод — это случаемне завод Благодаренко? Но нет, ваш завод принадлежал Гану, немцу.
После революции миллионер, понятно, убежал за границу, и многие его родственники — тоже, сейчас живут в Америке, и прилично живут; а отцу жены Дымбы не повезло, он опоздал на последний автобус, то бишь на пароход, отплывавший из Одессы, и с машиной, набитой доверху чемоданами, остался на берегу. Сзади напирали красные. Пришлось все бросить и с одним небольшим чемоданчиком уносить из Одессы ноги. А машина «мерседес-бенц» Русско-Балтийского завода и тринадцать чемоданов так и пропали.