Матушка Готель
Шрифт:
Девушка переоделась в белое и вышла в порт. Несколько галер было пришвартовано непосредственно вблизи аббатства, с них беспрестанно сходили и снова поднимались на борт люди. Они носили ящики, катали по причалу бочки, что-то кричали друг другу вместе с чайками, покачивающимися на высоких мачтах, и все это было удивительно и великолепно. Готель расправила свои черные пряди по ослепительно белому платью и, обратив лицо к южному солнцу, направилась к краю причала; несколько минут она мечтательно смотрела на солнце, танцующее на волнах, пока не услышала знакомый голос:
– Здесь всегда шумно.
–
– Здравствуй, - сказал Раймунд.
– Здравствуй, - ответила Готель, обернувшись.
Они какое-то время смотрели друг на друга молча, на расстоянии, словно желая удостовериться в своих чувствах.
– Бог услышал мои молитвы, мадмуазель. Я рад видеть вас в Марселе, - сказал Раймунд, почтительно склонив голову.
– Граф, - присела в реверансе та.
Юноша улыбнулся и подошел к девушке так близко, что Готель невольно испугалась, что граф вот-вот услышит, как нещадно заколотилось в её груди сердце:
– Маркиз, - тихо произнес Раймунд, - в Провансе я маркиз.
Затем он подал Готель руку и сказал:
– Я должен вам кое-что показать.
Они пошли по улице вьющейся вдоль берега, преследуемые молчаливой охраной маркиза.
– Я собираюсь поселиться на Сицилии, - сказала между прочим Готель, - возможно, для меня найдется работа в королевстве их величества.
– Мадмуазель, не играйте так на нервах юноши! Вы же не оставите меня, едва приехали?
– остановился маркиз.
– Мой милый друг, ведь у меня там есть свой дом, а здесь я буду гостьей, как вы тогда сказали мне в Париже, - и она взяла Раймунда за руки, пытаясь успокоить его волнение.
– Так я прошу вас, мадмуазель, признать Прованс своим домом. Ибо с этого момента, я обещаю вам полную поддержку в Провансе, в Тулузе, и в Нарбонне. Мое сердце будет разбито, если вы откажете мне видеть вас, любить вас и покровительствовать в любом порыве вашей душе, любимой мне и столь желанной.
Они свернули на улицу, поднимающуюся от набережной в гору, целиком выложенную из камня, и сливающуюся со стенами домов в единый солнечный покров. Готель смотрела на Раймунда то искоса и задумчиво, а то начинала что-то петь и смеяться, отчего тот приходил в замешательство, чем еще больше её смешил.
– Знаете, что мне больше всего нравится в Марселе?
– вдруг спросила Готель.
– Что же?
– со всем вниманием отозвался маркиз.
– Один молодой и очень серьезный сеньор, - еле сдерживая улыбку, проговорила она.
Глаза Раймунда на мгновение заиграли счастьем и смущением.
– Я пошутила, маркиз, - снова засмеялась девушка, - не воспринимайте всё так серьезно.
Раймунд печально вздохнул. Они прошли еще около двадцати шагов, и маркиз остановился. Он открыл дверь одного из этих прелестных белых домиков на склоне и предложил Готель войти. Внутри было тенисто и прохладно. Через единственное оконце справа от двери солнце в эту прихожую со столом и несколькими шкафчиками совершенно не попадало, что, кстати, стало самым приятным первым ощущением. Зато слева по лестнице, этажом выше располагалась чудесная, светлая, просторная опочивальня с большим окном и выходом на широкий,
– Я прежде никогда не видела такой красоты!
– воскликнула девушка и обернулась к вышедшему следом Раймунду.
И в этот момент она увидела, что все окно опочивальни и вся её стена цвела лиловым вьюном, который она так старалась выращивать за окном своей мансарды в Париже. И Готель подумала, что не выдержит сейчас всей этой радости:
– О, мой милый друг, это просто невероятно.
– Теперь вы видите, мадмуазель, что я совсем не шутил, когда обещал вам Марсель, - он подошел к Готель и увидел как прекрасна она в своем белом платье; и её светлая кожа, нежная и чистая, и черные брови надчеркнутые галочкой над большими серыми глазами, которые она теперь опустила.
– Я люблю вас, дорогая, и честен с вами. Я обещал вам дом с вьюном - вот он, и чайки в море за окном.
Маркиз ждал, что, может быть, теперь Готель посмотрит на него, но та словно боялась, что если поднимет глаза, то сей час сгорит от смущения:
– А где же снег?
– вспомнил он.
– Растаял, - тихо проговорила девушка.
Некоторое время она тоже ждала. Ждала, что, может быть, он поцелует её, но тот никак не решался, и тогда Готель, улыбнувшись, поцеловала его в щеку; она провела рукой по его груди и повернулась к морю:
– Я хочу туда, - сказала она и показала на набережную.
– Я еще никогда так долго не смотрел на море, - признался вечером Раймунд.
– А чем же вы так долго были заняты, - улыбнулась Готель.
– Когда в прошлом году умер мой отец, и я и мой младший брат - Альфонс стали править Тулузой, мне практически приходилось всё делать самому. Так что, больше не осталось времени, ни чтобы смотреть на море, ни на другие свои желания.
– И вы всегда будете преданы Короне, - вспомнила слова Констанции Готель.
– Боюсь, это неизбежно, - заключил Раймунд с легкой улыбкой.
Он проводил Готель обратно до дома и, простившись, уехал к себе.
Следующее утро, как и каждое последующее, Готель встречала, глядя на море со своего балкона; глядя на входящие в порт и отплывающие из него корабли. Затем спускалась вниз, готовила себе еду и выходила в город. Относила сшитые платья в местные портные лавочки, покупала материал и продукты на портовом рынке. Ассортимент здесь был куда шире, чем в Париже. Проходящие суда везли товары из разных стран, останавливались в Марселе, пополнялись провизией, ремонтировали мачты, штопали свои паруса и отправлялись дальше.
– Вы непременно должны попробовать, как здесь готовят рыбу, - говорил Раймунд, сомкнув большой и указательный пальцы на обеих руках.
– Я не ем рыбу, - смеялась Готель.
Маркиз приходил почти каждый день, и они часами сидели на балконе, делились всякими пустяками, читали друг другу книги или наблюдали за безмятежностью горизонта в полной тишине.
Так тешит лесть изольдин нрав,
Что может близок стать ей граф,
Хотя досель - Клянусь душой!
–