Матросы
Шрифт:
Помнил Петр, как с весной всегда зорче становился боцманский наметанный глаз. Стоило только взойти солнцу и отыграть ритуал, связанный с подъемом флага, как требовательными трелями рассыпались боцманские дудки. Тут небрежными взмахами кисти не отделаться — солнце изобличит любые погрешности. Надо скоблить, пемзовать, шпаклевать на совесть. Незначительная прозелень у медяшек люков видна как под лупой. Просыхала набухшая за зиму наружная древесина, трескалась, темнела, требовала стеклышка и наждачной бумаги. Некрашеные детали шлюпочного хозяйства доводились до светло-кремоватых оттенков. Заменялись поизносившиеся от зимней штормовой нагрузки тросы, блоки, снасти,
В сторону отошли эти заботы, руки исполняли другую работенку, а мысли возвращались на корабль, где прошли трудные и яркие годы службы.
— Сегодня боевое задание… — так ежедневно начинал старший над этой, казалось бы, обычной шоферней; но обойдись без нее, без шоферни, без этой многорукой, всевластной силы.
«Боевое задание» — это строить дома, подвозить материалы. На помощь себе город требовал матросов. Десятки тысяч строителей, сотни лязгающих, гудящих, режущих и сверлящих механизмов все же с трудом управлялись в сроки. С барказов сгружались ребята в парусиновых робах и таких же штанах, с запасом рукавиц, инструментов и харчей. Могучая и дружная моряцкая сила совершала чудеса.
Матросы охотно отправлялись на помощь строителям. И не потому, что берег есть берег, можно перекинуться словами с зазнобушкой, да и охота почувствовать под ногами твердую землю. А тут еще с Южного берега навезли первых, недавно распустившихся роз. В корзинах продавщиц смешались пряные запахи мимоз (их ветви будто усыпаны ароматной желтой пудрой) и запахи белых, розовых и кремовых роз. «Ать-два, ать-два!» Матросы подчинялись команде, а грудь распирало от этих весенних чудесных запахов. Лица просветлялись. Грубые башмаки стучали по асфальту: «ать-два», «правой, левой», колыхались плечи с кирками и лопатами, вились ленточки бескозырок; свежим напоминанием моря, весны, молодости, сплоченного корабельного братства казались стиранные-перестиранные матросские воротники.
На расчищенных террасах лязгали и пыхтели экскаваторы с их перекрещенными, как андреевский стяг, линиями выносных механизмов. Гусеничные бульдозеры, будто похрюкивая, подгоняли стальными плоскими рылами мусор к экскаваторным ковшам. Автокран цеплял контейнеры с блоками, переправлял их на верх террасы. Там проложат рельсы для башенных кранов.
И все же в помощь машинам требовался человек: разбирать стены, очищать камни от старой накипи растворов, закладывать их в контейнеры, разгружать. Не везде справлялся и бульдозер. Кое-где поскрипит, поскрипит, поерзает широким лемехом — и назад. Там нужны были кайло и обычная совковая лопата.
Колонны остановились. Прорабы здоровались с лейтенантами и веселыми голосами отдавали распоряжения.
Без особого труда Петр и на этот раз добился участка, где работали «истоминцы». Тут, в балке, ютились когда-то Чумаковы. Как не глянуть, чувствуя стеснение в сердце? Как не воскресить в памяти картины недавнего прошлого, хотя теперь уже кажется, что до него тысяча миль?
Вот тут были развалины. Когда-то они торчали, как огромные зубья с выщербленными краями, а дальше — напоминали петушиный гребешок; вон там, в оконных проемах, виднелись рухнувшие перекрытия, по форме похожие на барказ. Теперь все изменилось. Просторней раскинулись горизонты. Лебеды не увидишь. Тропку съели бульдозеры. Возле уцелевшей маклюры трещала и скрипела камнедробилка, над ковшом поднимался дымок известковой пыли.
Отделению истоминцев
Архипенко спустился сверху, с улицы, уставленной башенными кранами с ажурными стрелами. Поздоровались кивком головы. Пока друзья разговаривали, умостившись в затишке, киркой яростно стучал неизвестный Архипенко машинист-турбинист, накоротке представленный Карпухиным.
— Скоро домой, Петр. Осталось у тебя что-нибудь от той самой радости увольнения? — осторожно и не по-карпухински серьезно спросил его приятель.
— Нелегко ответить. Предстоят большие труды в станице… Какие-то там все невзгоды. То буран пройдет, то суховей припожалует. Пишут мне: опять с кормами плохо… Шут его знает, почему это наша колхозная корова такая прожорливая оказалась. Вечно ей не то что сена, соломы не хватает. Раньше, бывало, выкаблучивалась веснами, ошалело вытанцовывала на зеленке, а теперь, пишут, за хвост ее приглашают выйти на весеннее пастбище. Есть и такие, что не поднимаются, важничают. А чуть упустил, глядишь, ноги вытянет, бери ножик, сдирай шкуру для краснодарского кожзавода…
Вздыбленная, развороченная матросами балка, казалось, кипела у их ног, текла к морю, где в сверкании солнца играли волны, похожие на каких-то бесенят с рожками и хвостиками. Вот так же резвились в море бесенята и в давным-давно исчезнувшие времена, так встречали они галеры генуэзцев и всадников Золотой орды, воинов Владимира, пришедших под стены Херсонеса-Таврического, и пышный кортеж Екатерины. А балка, где недавно в разваленной хатке жили Чумаковы, может быть, служила приютом спешившейся коннице киевского князя, и там, где ныне взмывают столбы бурого аммоналового дыма, горели костры верхоконных латников. Тут совсем недавно рушились и умирали дома, чтобы воскреснуть под руками всемогущего человека. Этот бессмертный человек сумел еще раз возродить крепость, заложенную не кем иным, как самим Александром Суворовым.
Фронтально развернулись работы. Расчищали площадки, закладывали фундаменты целой серии зданий. На смену кирке и лому, экскаваторному ковшу и бульдозеру приходил труд кладчиков камня, бетонщиков, арматурщиков, штукатуров. Мраморовидный известняк Инкермана был податлив в руках опытных строителей: из него вырезали самые сложные архитектурные детали для украшения фасадов. Техника, сочетаясь с умением человека, помогала строить и прочнее, и быстрее, и дешевле.
Вверху энергично поворачивался башенный кран бригады Чумакова, и в будке мелькали то круглое личико, то коленка, то локоток румяной, как яблочко, стропальщицы. Вот контейнер с камнями сменила зачаленная тросами бетонная плита и, как гигантская удочка, стрела понесла добычу к коробке здания, где сверкали кельмы.
— Задумал — уходи, не возвращайся, — сурово советовал Карпухин, по-своему понимая молчаливую озабоченность друга, — флот без тебя не утонет, а деревня ой как нуждается в людях!.. И чего тянет тебя сюда, в эту балку?
Петр молчал, покусывал сухую травинку. На сердце щемило. Увидит ли он когда-нибудь Севастополь, с которым так трудно расставаться? Приснится ли ему в тревожном сне вот эта самая маклюра с плодами-ежиками, или красный буек Хрусталки, или черные глазницы амбразур старинного форта, или остовы загубленных войной кораблей?