Матросы
Шрифт:
Городишко не особенно серьезный, это еще вчера сумел определить опытный глаз сигнальщика. Их квартира находилась почти на окраине. Может быть, в центре что и есть? Все же Петр повернул к степи. Морозный ветерок пощипывал щеки, хватал за нос. На выгоне позванивали обледенелые, подернутые инеем бурьяны. Криво лежала разукрашенная застывшими колеями вчерашняя дорога на Сарабуз. Вдалеке поднималась какая-то гора с плоской вершиной. Или это облако? Неужели это плоская и длинная вершина Чатыр-Дага? Растительность бедная, обычная. Не видно кипарисов. У дворов акации и тополя,
На часах около семи. Петр повернул к городу и, пройдя несколько кварталов, неожиданно увидел море и корабль. Нетрудно было определить по отличнейшей контурной проекции класс корабля — крейсер. Какой? Уже много однотипных крейсеров вступило в строй. А этот? Недаром Архипенко считался лучшим старшиной сигнальной вахты. Красный флаг! Государственный флаг мог быть только у одного крейсера — у «Истомина». На горизонте шел «Истомин», и не знал тот же Карпухин, орудующий у гудящих топок, что на берегу, затерявшийся, как песчинка в океане, стоит его бесславно низведенный друг, водитель «Ивана-Виллиса» Петька Архипенко.
Вскоре Петр раскусил капитана первого ранга Черкашина. Вначале он крайне равнодушно ответил на бравое и четкое приветствие Архипенко. Но стоило ему доложить об «Истомине», как Черкашин изменился в лице и рассердился не на шутку:
— Я советую вам, старшина, перед тем как сказать, хотя бы немного подумать.
— Я думал и видел, товарищ капитан первого ранга! — с достоинством ответил Архипенко, не понимая причин, которые заставили этого офицера так плохо держать себя с ним. Петр заметил возбуждение Черкашина, тоже пока непонятное, какую-то встревоженность и решил помочь ему.
— Хотите, я подвезу вас поближе к морю. Отсюда не разглядеть, товарищ капитан первого ранга.
— Да, конечно, прошу…
Архипенко затормозил почти у самого моря и глазами указал направление, где почти у самой кромки горизонта в дымных испарениях моря шел курсом на Евпаторию двухтрубный «Истомин» с его приметными линиями, с характерной посадкой на корму.
— Поехали в Евпаторию, — нервно приказал Черкашин, — скорее.
Петр круто, как на турели пулемета, развернулся и поехал по бесформенно закованной морозом грунтовке. Только за городом дорога исправилась, сблизившись с песчаным плоским берегом. Море парило, будто его подогревали снизу. С тоскливыми криками летали оставшиеся зимовать в лиманах дикие утки. У берега стоял покрытый ледяной коркой разбитый тральщик, некогда боевой корабль. Приближалась Евпатория. На сером небе обозначились темные контуры домов.
— Вы слишком медленно едете.
— Машину заносит, — ответил Петр. — Поспешишь, людей насмешишь.
Это могло показаться дерзостью, и Архипенко ждал взрыва. Но Черкашин смолчал. Въехали в город. Машина шаталась и подпрыгивала на мерзлых колдобинах.
—
— Ах да… Что же ты не спросил раньше? — И он назвал улицу и номер дома отдыха военных летчиков. Это было недалеко.
По сигналу машины на крыльце появился человек в кожаном реглане и меховых унтах.
— Ступнин? Эй, морской бродяга, вылезай! Ждем! — Летчик направился к машине, мягко и неуклюже ступая по сухому снегу подшитыми войлоком подошвами. — Черкашин? Какими ветрами? А мы ждем Михаила. По радио с ним снеслись через старшего морского начальника. Обещал, что будет. Заходи, Павел. Ты знаешь, мы день рождения Ступнина еще не отмечали. А ты, парень, подгребай вон туда, в затишек. Машину поставишь, заходи в те двери, откуда пар. Там похарчат. Пошли, Черкашин!
В комнате поджидали Ступнина человек десять авиаторов, знакомых и незнакомых Черкашину.
— Отдыхаем! Выполняем заповедь Конституции. Садись за молочный кисель, Павел.
Все было здесь просто, радушно, весело, а Черкашин никак не мог попасть в общий тон. Рыжий летчик, подполковник в морском кителе, увешанном орденами, рассказывал об известных летчиках Василии Лобозове, Дегтяреве, Либермане. Кто-то вспомнил Полозова, назвал его Сашей, Петра Попка, Морковкина, Корзунова, Губрия… Имена знакомые, славные; одни погибли, другие живы. Говорили наперебой, горячо, вспоминали бои на Черном море, эпизоды почти неправдоподобные.
— Так вот, Вася Лобозов погиб по глупому случаю. Возвращался из Адлера. За мандаринами летал. И захватила его муть…
— А Дегтярев! Старый воздушный волк, на бомбежки с грелкой летал. С Либерманом погиб в одной машине. В учебном полете.
Кто-то перебил:
— Сержантов Ищенко и Валкижирьянца тоже притрусили скупой землицей в крымском городке Саки.
Летчик, встречавший Черкашина, сказал ему:
— У ветеранов так заведено: как собрались, начинаются катафалочные воспоминания. Живых хвалить неудобно, расхваливают мертвых.
— Вот возьмем, ребята, того же Лобозова, — не унимался рыжий подполковник. — Чего он только не пережил! Формировался в Испании. Летал туда стрелком-радистом с Остряковым. Оба живы вернулись. Ничего не могла с ними хунта сделать. В Финляндии Лобозов дрался, на Черном. И — глупая штука — свалился с мандаринами. А Остряков? Случайная бомба накрыла такого героя! Какая-то галиматья, несправедливость, жертва случайности…
— А может, и неосторожности, беспечности? — спокойно возразил пожилой полковник, закусывая соленым огурцом, который он выудил двумя пальцами из стеклянной банки.
— Вчера завернул я в Саки, в парк, — не ответив на реплику полковника, продолжал подполковник и покачал головой. — Ветер, снег, оградочка. Лежат наши хлопцы… Снял шапку, вспомнил все наши приключения с Васей, а потом поднял голову и вижу: над деревьями два сокола. Честное слово, не вру… Два сокола! Я засвистел, а они — крылья на изломе под ветром, не уходят… не уходят…
И все задумались по-хорошему, чисто, с проясненными доброй печалью глазами.
— Ступнин приехал!