Матёрый
Шрифт:
Уязвлённый и подавленный, вернулся Саня на свой наблюдательный пост за кустом репейника и попытался взбодрить себя добрым глотком водки, оказавшейся тёплой и невероятно вонючей. Никакого заряда бодрости выпитое не принесло. Крабовые палочки, механически перемалываемые Саниными зубами, не имели вкуса. На душе было пакостно – самое подходящее состояние для того, чтобы придумать завершающий куплет.
И вижу я из-под земли, как чужие руки увели…
Кого и куда увели чужие руки, связно изложить не удавалось. Саня задумчиво всколыхнул содержимое бутылки и попытался подстегнуть творческое воображение ещё одним глотком. Закончилось
Хорошо бы отправить вслед за ней вонючего суслика или самому перебраться от него подальше, вяло подумал Саня, но с места не сдвинулся. Он не нашёл бы себе места даже в самой густой тени, как не находил его под палящим солнцем. Не осталось у него таких дел, ради которых стоило бы суетиться, двигаться.
– Саня!… Са-а-аня!…
Это вновь подал голос Громов – в который раз за это утро? И снова Саня не откликнулся. Он окончательно возненавидел этого человека. Громов был способен на такие поступки, которые оказались не под силу Сане. И никакие поэтические метафоры не могли подсластить эту горькую пилюлю.
Прошло ещё некоторое время, и объект Саниной ненависти возник на чужом участке. Спокойный, невозмутимый, он как ни в чем не бывало расхаживал вокруг принадлежащего совсем не ему джипа, а потом и вовсе забрался в него, как в свой собственный.
Этого и следовало ожидать, жёлчно подумал Саня.
Такой же бандюга, как все те, с кем он воюет. Ничем не лучше. Даже хуже, значительно хуже, потому что притворяется положительным героем. Подонок и лицемер.
Джип завёлся. Стронулся с места. Промчался мимо на всех парах, преследуемый чёрным псом. Громов уехал в неизвестном направлении, бросив Саню на произвол судьбы. Сломал ему судьбу и бросил.
Чтоб он сдох!
Как только в раскалённом, зыбком воздухе повисло это проклятие, Саня понял, как ему быть дальше.
Провожая взглядом удаляющийся джип, он постепенно оживал, словно с его души мало-помалу снимали тяжёлый камень.
В беспросветном отчаянии, охватившем Саню, наметился выход, свет в конце тоннеля. Прямая дорожка в милицию, где следует все честно рассказать, от начала до конца. Чего невиновному человеку бояться? Зачем прятаться? Саня никого не калечил, не убивал. Пошёл на поводу у безумца, верно. Стал свидетелем его преступлений, да. Но не более того. За то, что не сразу сообщил об убийстве Ксюхи, по головке, конечно, не погладят. И поделом! Он с готовностью искупит свою вину. Зато Ксюху экс… эксгумируют и похоронят по-христиански. И с квартирой разберутся. А Саня начнёт все заново, начнёт, как говорится, с чистого листа. Станет вести нормальную, осмысленную жизнь. Он молод, умен, талантлив. У него все ещё впереди, так что нечего строить из себя безразличного ко всему суслика, откинувшего лапки кверху. Все, что произошло в этом проклятом посёлке, – это просто…
– Бред какой-то! – с наслаждением выговорил Саня. И повторил с ещё большей убеждённостью:
– Бред сивой кобылы!
Стало легко и просто. Один только изготовленный к пальбе револьвер мешал окончательно отделаться от прошлого. В милицию следовало идти с чистой совестью и полностью разоружившимся, иначе не так поймут – ненароком запишут в пособники убийцы.
Осторожно
Концы в воду, думал он на ходу. Вот и весь сказ.
На слабые попытки вьюнков удержать его, цепляясь за ноги, Саня не обращал ни малейшего внимания.
Одиночество и тишину Ванька переносил плохо, ещё хуже, чем головную боль с бодуна. А потому из дома выбрался он ранёхонько, ещё затемно. И часам к десяти утра находился в состоянии лёгкого ошеломления, вызванного распиваемой из горлышка водкой. Если он родной дочери больше не нужен, то себе – тем более. Таков был на сегодня Ванькин наипервейший тост.
На заветный островок Ванька больше не совался, отпугиваемый его жутковатым видом. Омертвелый, почерневший, как гнилой зуб великана, торчал он посреди ставка немым укором неизвестно кому. Ванька на него старался не глядеть, от пёрышка самодельного поплавка глаз почти не отрывал. И все равно остров давил его своим присутствием, пока водка как следует не разогналась по Ванькиным жилам, подобно белке в колесе.
Ведёрко, прихваченное Ванькой, оставалось абсолютно пустым. Пропал его рыбачий дар, зато жажда все усиливалась. Сделав очередной обжигающий глоток из горлышка, Ванька потянулся за сигаретами и поперхнулся от неожиданности. За его спиной стоял невесть откуда возникший парень. Вроде как улыбчивый, даже симпатичный. А глаза пустые, как у дохлой рыбы. Оттого и усмешка его скорее пугала, чем радовала. С таким же выражением лица Ванькин сосед кабанчиков забивал.
– Рыбачим? – спросил улыбчивый.
– Оно так, – осторожно согласился Ванька, прислушиваясь к хлопанию автомобильной дверцы за кустами. Не один, значит, гость пожаловал. Так и оказалось.
Пока первый парень, посмеиваясь, какой-то анекдот про рыбалку рассказывал, по тропинке спустился его приятель, коренастый, плотный и плешивый, хотя больше тридцати ему не дашь. Оба в пиджаках, несмотря на несусветную жару. От этого смотрелись они подозрительно, как шпионы или инопланетчики.
В горле у Ваньки враз сухо сделалось, словно он с десяток песен без передыху отгорланил.
– Ты местный, дядя? – поинтересовался плешивый.
– Не то чтобы, – ответил Ванька и махнул рукой в сторону шоссе. – Я дальше проживаю. В деревне.
– А рыбу часто ловишь? – подключился улыбчивый. – Вчера, например, ловил? Или позавчера?
– Позавчера мы работали, – ответил Ванька, прокашлявшись. – А вчера – да, было дело. Опосля обеда.
– «Бээмвэшку» не примечал? Фиолетовую?
– Не-а.
Ванька не понял, о чем идёт речь, но ничего фиолетового он и в самом деле не видел, если не считать собственных трусов.
– Мы из милиции, – неожиданно признались парни и одновременно взмахнули в воздухе карточками, похожими на проездные билеты, только с фотографиями.
Ванька покосился на бутылочное горлышко, предательски торчащее из травы, и потускнел. Однажды он побывал в милиции – давно, ещё когда рождение сынишки обмывал. Так его там побили сильно и до утра в клетке продержали, как обезьяну в зверинце.
А часы и деньги отобрали.
– Вон оно как, – тоскливо протянул Ванька, пытаясь незаметно дотянуться до бутылки ногой. Хотел её в воду спихнуть, да сам туда чуть не бултыхнулся.