Математические досуги

Свет Жанна Леонидовна

Но, ах! как хочется узнать, где добыты этот сверток эта коробка, а в этой сумке — целая россыпь банок — узнать, узнать, где дают, скажитепожалуйставыгдеэтобрали и тут же развернуться, изменить курс и бегом, бегом через толпу, время от времени подпрыгивая, чтобы увидеть направление своего бега, чтобы не сбиться с маршрута.

Меня эти взгляды тоже не минуют, но я не иду, я стою вне общего движения, в руках моих нет ничего интересного, взгляды, загорающиеся сначала интересом, гаснут и покидают меня, лишь скользнув по неинтересному объекту, непонятно что делающему здесь, среди сутолоки, среди поиска добычи

и охоты. Но даже лишь скользнув по касательной, эти взгляды обжигают меня, хотя пробуравить меня им не удается, и я стою еще большей загадкой для всякого, кто захотел бы эту загадку разгадать, но желающих таких не находится, да я и не позволю кому попало разгадывать себя, а тот единственный, кому я была готова подарить эту разгадку, не заинтересовался ею, отверг, словно и загадки-то никакой во мне не видел.

Я стою, жду другого, но думаю о тебе, о том, как ненавижу я тебя, любимый мой! Какое счастье было бы ждать сейчас тебя, увидеть, как ты подходишь ко мне со своей неизменной обаятельной улыбкой, щекой почувствовать твой поцелуй и, взяв тебя под руку, пойти с тобой рядом — куда? а важно ли это?

Я крепко держу тебя под руку, ты прижимаешь локтем мою руку к своему боку, мы идем слажено, и ты никогда не забегаешь вперед так, чтобы мне пришлось бы бежать за тобой, но и не отстаешь никогда внезапно, и я не выгляжу идиоткой, разговаривающей на улице сама с собой, потому что спутник ее отстал, не предупредив, а она не заметила этого.

Мы идем вместе, я опираюсь на твою руку — она надежна и сильна. Ты поддерживаешь меня, если на пути встречается лужа, ты ведешь меня так, чтобы я не замочила ног; если лужа пересекает нам путь, ты помогаешь мне перепрыгнуть через нее. Мне не нужно все это — хожу ведь я как-то по улицам без тебя и лужи перепрыгиваю, но ты считаешь своим долгом облегчать мне путь, и я с радостью принимаю твою помощь.

Я могу расслабиться в твоем присутствии: мне не придется самой ловить такси и делать заказ в ресторане, ты даришь мне цветы почти каждый день. Необязательно это розы, это и васильки, и ромашки, но я люблю их, они стоят в стакане и не устают напоминать мне о тебе, о твоей любви, о твоем внимании ко мне.

Я важная персона — обо мне думают и помнят, меня стараются развеселить, мне хотят доставить удовольствие и радость. Вот главное, что есть в любви: она дает каждому из нас уверенность в собственной значимости и неслучайности в этом мире.

Все это делает для меня другой — тот, кого я жду. Он делает это не хуже тебя, а кое-что даже и лучше, но почему же от него я принимаю все эти знаки моей избранности спокойно, как должное, а когда ты вел себя подобным образом, мне казалось, что жизнь дарит мне необыкновенно богатый и роскошный подарок?

Кто объяснит мне, кто ответит на вопросы? Кому повем печаль мою?

Как я ненавижу тебя, любимый мой?

ИЗ ДНЕВНИКА…

Закрыть глаза. Пусть думают, что я сплю. Пусть уйдут. Все они считают своим долгом разговаривать со мной, хотя разговаривать совершенно не о чем. Но они все говорят и говорят фальшивыми бодрыми голосами — одни слишком громко, другие несвойственно им тихо. Говорят…Говорят… Ругают погоду, магазины, работу и транспорт, свою жизнь. Говорят, какая я счастливая, что могу

отвлечься от этой непрерывной гонки и шума, отдохнуть.

Вот отдохнешь, окрепнешь и снова бег по кругу, снова впряжешься вместе со всеми, — голос слишком легкий и бодрый, а взгляд слишком упорно не встречается с моими глазами.

Я смотрю на них, слушаю, вежливо киваю, а сама жалею их, бедных, растерянных.

Они честно стараются обмануть меня, внушить, что — с одной стороны — состояние мое временное и тревоги не внушает: вот отдохну немного и встану. С другой стороны, если даже это и не так, то все равно не о чем жалеть. Эта паршивая жизнь не стоит сожалений, уж лучше конец, чем жить так, как живут они. Смешно: они пытаются внушить мне эти две взаимоисключающие мысли, не замечая противоречия. Я понимаю, что они полны благих намерений, поэтому я и киваю сочувственно: да, да, конечно, вы совершенно правы.

Но я вижу, а они не знают, что я вижу, вижу их глаза, вижу, как они стараются не встречаться расширеными от страха зрачками с моим взглядом!

Я поддакиваю им, а сама слышу, как воет них внутри ужас перед неизбежным: Ууу!Боюсь, не хочу, не так, не я!

Мне жаль их. Жаль.

Сама я не боюсь. Потому и жалею их.

Я слышу, как облегченно они дышат, отходя от меня, как отпускает их страх, возвращается уверенность в собственном бессмертии, свойственная нам, пока мы здоровы.

Они отходят от меня, перестают мне мешать, и я тоже чувствую облегчение: не нужно больше слушать, кивать, улыбаться.

Лежу расслабленно, без движения, в тишине — вот оно! вот единственное, что действительно необходимо! — и слушаю шепот и бормотание дождя, немощный плеск, неясную жалобу…

Тишина.

ЭПИЛОГ

автора повести.

У меня не было опыта работы с чужими рукописями, а потому я попросила помощи у знакомой — учительницы русского языка в прошлой жизни, которая несколько лет уже работала в русскоязычной газете.

Она приходила ко мне в свое свободное время, и мы с нею читали-перечитывали пожелтевшие ветхие листки и тетрадки со стихами, обрывками прозы, повседневными записями.

Подруга моя была, видимо, человеком замкнутым и своими переживаниями делилась лишь с бумагой. Читать ее записи было очень тяжело: такая тоска была запечатлена в них, такое одиночество и жажда любви, тепла и нежности, что мы с моей помощницей то и дело начинали хлюпать носами.

Я приносила очередную бутылку вина, мы делали перерыв, успокаивались и погружались снова в пучины чужой отчаявшейся души.

Моя знакомая редактировала и мой текст.

Однажды, оторвавшись от монитора, она сказала:

— Извини, можно вопрос? Только не обижайся,хорошо? Это очень существенно. Скажи, в расчете на кого ты пишешь эту повесть?

Я затруднилась с ответом, потому что не задумывалась на эту тему. Мне и в голову не приходило, что при написании книги нужно заранее расчитывать на определенного читателя. Я просто писала, потому что не могла не писать — это единственная причина и повод для писательства, а уж кому эта повесть понравится и окажется нужна, меня не должно касаться: я не колбасу делаю, а литературное произведение создаю.