Мать (CИ)

Волобуев Вадим

Пахомов пристроился за третьей партой у стены и оглядел других участников: сплошь старшеклассники, кроме двух девчонок из параллельного класса. Все выглядели очень сосредоточенными, точно сдавали экзамен. Беляков, застенчиво кряхтя, покосился на него с соседней парты. Пахомов залихватски подмигнул ему, демонстрируя безмятежность.

Вошла завуч со стопкой больших листов и учительница литературы - Камира Петровна.

– Ну что, готовы?
– осклабившись, спросила завуч.

– Готовы, - серьёзно произнёс один из старшеклассников.

– Вместе сидеть

нельзя. Луханина, Шарова - вы меня поняли? Я сейчас раздам листки. Потом буду задавать вопросы о Болгарии, а вы станете писать ответы. Кто не знает ответа, выбывает.

– А сколько всего вопросов, Ирина Леонидовна?
– спросил Беляков.

– Пятнадцать.

– А если у нескольких человек окажется одинаковое количество правильных ответов?

– Тогда проведём дополнительный тур.

У Пахомова защемило в груди. Всего пятнадцать вопросов - и он в Болгарии. За границей! В другом мире!

На миг пригрезилось: вот он возвращается после болгарских каникул, загорелый, с кучей впечатлений, приходит в школу, и все пялятся на него как на знаменитого певца или футболиста; а потом - линейка, и он выступает там, рассказывая о поездке, и у каждого, даже у Карасёвых, в глазах - зависть и восхищение.

– Итак, первый вопрос...
– объявила завуч.
– Поставьте цифру один... "Назовите имя болгарского космонавта, летавшего по программе Интеркосмос".

Это было легко. У Пахомова дома имелся набор болгарских марок с космической тематикой, на одной из которых был изображён усатый человек в скафандре, а сбоку - надпись: "Майор Георги Иванов".

– Все написали?
– завуч сделала паузу.
– Следующий вопрос: назовите главу Коминтерна, чей мавзолей сейчас стоит в болгарской столице.

Это было ещё проще. Про Димитрова в "Сентябрятах" сообщали чуть не на каждой странице.

– Третий вопрос, - медленно произнесла завуч.
– Назовите имена создателей славянской письменности, чей день отмечается в Болгарии двадцать четвёртого мая.

Пахомов оторопел. Несколько мгновений он тупо разглядывал свой листок, затем, чувствуя накатывающее отчаяние, покосился на Белякова: тот что-то старательно выводил синей ручкой. Завуч ласково озирала класс, ни на ком не задерживая взгляд.

– Все написали?

Голос завучихи прогремел как приговор. Володька поднял на неё глаза.

– А если нет ответа, то всё?
– спросил он с робкой надеждой.

– К сожалению, - сочувственно улыбнулась та.

У Пахомова что-то оборвалось внутри. Не чувствуя под собой ног, он с грохотом выбрался из-за парты и ринулся к выходу. В носу щипало, на глаза наворачивались слёзы. Он срезался уже на третьем вопросе. На третьем! Где же справедливость? Зачем он ходил расспрашивал всех о Болгарии и мусолил эту нудятину про сентябрят? Три месяца подготовки - и всё коту под хвост. А самое обидное - он был единственным, кто не знал ответа на тот вопрос. Единственным! Беляков - и тот знал! А ведь он вообще сюда попал случайно. Как же так? Почему? А что, если Беляков сейчас выиграет? Нет, нет, невозможно! Так не бывает!

Ничего

не видя перед собой, Володька вывалился на улицу и зашагал домой. Путь его пролегал мимо недостроенной трехэтажки, где он частенько играл с друзьями в казаков-разбойников и войнушку. Сейчас там копошился с приятелями Грищук - плавил свинец из притащенного откуда-то аккумулятора.

– А, Володяра!
– приветствовал Грищук Пахомова.
– Подь сюда.

– Чего тебе?
– прогнусавил Володька, останавливаясь. Вот только Грищука ему сейчас не хватало!

– Ну подойди, - повторил Грищук, улыбаясь.
– Бить не буду.

Пахомов приблизился. До недостройки было шагов двадцать, понизу она заросла кустами и молоденькими осинами. На маленькой полянке горел костёр, сложенный из ящиков для бутылок; трое каких-то пацанов выковыривали из аккумуляторной решётки свинцовые костяшки и бросали их в жестяную банку. Кругом валялись обломки шифера.

Грищук был в школьной форме, но весь расхристанный, грязный, без галстука; на нарукавной эмблеме его поверх раскрытой книги красовались череп и кости, нарисованные ручкой.

– Ну подойди сюда, - дружелюбно сказал он Пахомову.

Тот сошёл с дороги, протопал к нему меж луж, держась за лямки ранца.

– Чо, из школы чешешь?
– спросил Грищук.

– Ну.

– Чо там, в школе?

Пахомов пожал плечами.

– Конкурс идёт, чтоб в Болгарию поехать.

– А ты чо?

– Проиграл.

Грищук заржал.

– Ты чо, думал, такому чухану как ты путёвку дадут?

Пахомов опустил глаза.

– Ты ж - придурок, - продолжал Грищук.

– Сам ты - придурок, - тихо сказал Пахомов.

– Чё? Повтори!

– Ничё...

Грищук подступил к нему вплотную.

– Это ты Маргарите растрепал, что я директору про бомбу звонил?

– Ничего я не трепал.

– Из-за тебя, урода, меня отец чуть не убил.

"И правильно сделал", - подумал Пахомов.

– Я не говорил, - произнёс он, пряча глаза.

Грищук сделал шаг вперёд, и Пахомов попятился.

– Чего ссышь-то?
– ухмыльнулся Грищук.

– Ничего я не ссу...

Грищук вдруг ухватил его за шею и попытался провести удушающий приём. У него не получилось, Володька сумел выскользнуть, но когда он развернулся, чтобы дать стрекача, Грищук поймал его за ранец и дёрнул на себя. Пахомов повалился навзничь, больно ударившись ладонями о мёрзлую землю.

– Дурак, что ли?
– выкрикнул он, барахтаясь, как черепаха на панцире.

– Ща тебе, стукачу, плохо будет.

Кто-то из Грищукских дружков крикнул ему со смехом:

– Чо, помочь?

– Отвянь, - сказал Грищук, выдёргивая из-под Пахомова ранец.

– Отдай!
– завопил Володька, вскакивая на ноги.

Грищук вытряхнул из ранца тетради и учебники, оттолкнул Пахомова.

– По роже получишь, козёл.

Он поднял одну тетрадку.

– Лови, пацаны!

Пахомову опалило нутро. Сейчас эти сволочи сожгут все тетради, а там, между прочим, домашние задания! Маргарита его прибьёт.