Мастеровой
Шрифт:
[13] 25 и 5 рублей.
[14] Прописка по месту жительства в царской России было делом обязательным и соблюдалась строго. Эту практику заимствовали в СССР. Сейчас называется «регистрацией».
[15] Потрогайте, мадам. Уверяю вас, это очень приятно. Вы не пожалеете. (франц.)
[16] Это не препятствие для любви. Сейчас я покажу вам кое-что. (франц.)
[17] Согласен? (франц.)
Глава 4
Утро началось с неожиданного визита. Федор встал, умылся, попил чаю
– Войдите! – сказал Федор, удивившись.
Дверь распахнулась, и в комнату шагнул полицейский. Был он росл, широкоплеч и носил пышные усы.
– Доброго здоровьичка! – сказал гость, подходя к столу. – Городовой среднего оклада[1] Коновалов. Прибыл познакомиться с новым обитателем моего участка. Вы позволите? – он указал на стул.
– Присаживайтесь, – кивнул Федор. – Как вас звать, господин городовой?
– Никанор Кузьмич.
– А меня Федор Иванович.
– Это нам известно, – городовой достал из кармана и положил на стол паспорт Кошкина. – Решил отнести, заодно и познакомиться. Положено, знаете ли, проживающих на участке знать. Служба такая.
– Понимаю, – вновь кивнул Федор.
Полицейский как-то укоризненно глянул на него – будто ждал чего другого.
– Для какой цели прибыли в Тулу? – спросил, переходя на официальный тон.
– Поступить на оружейный завод.
– В качестве кого?
– Токарь я.
– Мастеровые в таких домах не живут, – покачал головой Коновалов. – И как только госпожа Хвостова вам квартиру сдала?
– Вам известно, Никанор Кузьмич, сколько получает токарь высшей квалификации?
– Ну… – задумался полицейский. – На моем участке мастеровых не проживает, точно не скажу. Рублев пятьдесят, наверное.
– А сто двадцать не хотите[2]?
– Да не может быть! – изумился Коновалов. – Это ж больше, чем у околоточного надзирателя.
– Может, Никанор Кузьмич, – хмыкнул Федор. – А теперь вопрос. Почему я с таким жалованьем не могу жить в доме госпожи советницы?
– Жалованья у вас пока нет, – поднял палец кверху Коновалов.
– Будет, – заверил Федор.
Полицейский не нашелся, что сказать, и скользнул взглядом по столу. Зацепился им за стопку книг.
– Что читаете?
– Можете взглянуть.
Полицейский подтащил стопку к себе и стал брать книги одну за другой.
– «Обработка металлов резанием», – забормотал, читая названия. – «Стали и их свойства», «Станки и инструменты для обработки металла» … Для чего вам это, господин Кошкин? Если вы и так добрый мастеровой?
– Чтобы получить сто двадцать рублей. Вот приду я на завод, где меня не знают. Непременно захотят испытать. Спросит меня мастер: «Какую инструментальную сталь[3] нужно взять для резца по стали? А для чугуна? Какие обороты шпинделя нужно установить для этих материалов?» Не отвечу, скажут, что хреновый из меня токарь. Только и могу, что болты точить за тридцать рублей в месяц.
– Мудрено, –
– Как и мастеровых. Все заводы обошел – денежные места заняты. Добрые люди подскажи: «Поезжай в Тулу. Там, на оружейном, знающих мастеровых ценят».
– Это так, – согласился Коновалов. – Мы хоть не столица, но к людям с пониманием. Но порядок у нас свой. Вот, примеру, заглянул к вам городовой. Паспорт сам принес, уважение оказал. Полагается отблагодарить.
– Сколько? – спросил Федор, догадавшись.
– За такое – рублик.
Федор встал, прошел к шкафу, достал из кармана пиджака портмоне и извлек из него светло-коричневую банкноту. Подойдя к столу, протянул ее городовому.
– Благодарствую, – сказал тот, пряча рубль в карман. – Если вдруг что по моей части, обращайтесь без стеснения. – И еще. По великим праздникам прихожу поздравлять жильцов. Тут уж меньше трешницы нельзя, потому как обида.
– А какие праздники у вас великие? – уточнил Федор.
– Как у всех, – пожал плечами полицейский. – Рождество, Пасха, Троица, Рождество Пресвятой Богородицы. Троица, кстати, скоро.
– Заходите, Никанор Кузьмич, – сказал Федор. – Не обижу.
– Доброго вам места, господин Кошкин! – кивнул полицейский и вышел.
– Вот же мент! – прозвучал в голове Федора голос Друга. – Даже здесь крышуют.
– А у вас не было? – спросил Федор, догадавшись о смысле непонятных слов.
– Если бы! – вздохнул Друг. – Только брали больше. Ладно, Федя, за учебу!
У заводоуправления стояли люди. Подойдя ближе, Черемисин окинул их наметанным взглядом. Поношенные пиджаки, а то и вовсе косоворотки, мятые штаны, заправленные в порыжевшие сапоги. Некоторые даже в опорках. Понятно.
– Работу ищите? – спросил, подойдя ближе.
– Да, – загомонили в толпе. – Возьмите, господин хороший! Явите милость.
Черемисин сморщился.
– Чернорабочие не нужны, – объявил громко. – Поденщики – тоже. Мастеровых недавно в отпуска отправили. Берем умеющих работать на нескольких станках. Таковые имеются?
Ответом стало молчание.
– Расходитесь! – махнул рукой Черемисин. – Не толпитесь у конторы.
– Завтра приходить? – спросил кто-то.
– Завтра будет тоже. Расходитесь.
Толпа недовольно заворчала и стала расползаться. Скоро пространство перед конторой опустело. Остался лишь один. Черемисин присмотрелся. Молодой мужчина, невысокий, коренастый. Одет коричневый костюм из чесучи, и такую же жилетку. Ее пересекала серебряная цепочка часов. Белая сорочка с отложным воротником, галстук-регат[4]. На голове – летняя фуражка с мягким околышем, на ногах – ботинки. Странная фигура. Чей-то служащий? Не похож. Приказчик? Вряд ли. Мастеровой? Они так не одеваются. Вместо жилеток носят широкие пояса, ботинкам предпочитают сапоги.