Мастер теней
Шрифт:
— Где, дорогая моя?
Длинные твердые пальцы взяли ее за подбородок, потянули, заставляя встать. Завораживающие черные глаза с алыми отблесками заглянули прямо в душу.
— А, портрет, — улыбнулась Ристана и облизнулась. — Выкинула. Я повешу тут портрет моей матери.
По губам Рональда скользнула кривая ухмылка, взгляд устремился на комод, за который Ристана сунула раму с лохмотьями.
— Умница, моя королева, — шепнул Рональд и впился в её рот.
436 г. 8
Лица, лица… старые и молодые, мужские и женские — сотни предков смотрели на Шу слепыми деревянными глазами. Сотни стволов — дубов, кленов, груш, буков…
Она провела ладонью по стволу яблони, обрисовала пальцем скулы, брови, так похожие на её собственные. Ветер зашептал что-то утешительное в кроне, осыпал розоватыми лепестками: для этой яблони всегда будет поздняя весна. Рядом зашелестел голыми ветвями с едва проклюнувшимися почками клен. Крохотное младенческое лицо его словно сморщилось, готовое заплакать. Погладив старшего брата по коре, Шуалейда, наконец, взглянула на отца. Узловатый граб, только сегодня выросший в Лощине Памяти, ответил ей ласковым шорохом желтых листьев и улыбнулся морщинистым коричневым лицом.
На мягкой траве под сплетенными ветвями граба и яблони сидел черноволосый, с резкими чертами породистого лица и скорбной сладкой между бровей юноша в алом. Он задумчиво перебирал листья, словно собираясь рисовать генеалогическую рощу Суардисов. Выразительные серые глаза его были сухими, как и пять часов назад, когда эльф с длинными белыми косами вышел из глубины Леса Фей и приветствовал шеров, принесших завернутого в алые шелка мертвого короля. За спиной эльфа порождением волшебного сна застыл тонконогий жеребенок той же лунной масти. Единственный рог на длинной благородной морде переливался опалом, глаза отсвечивали лиственной зеленью: гербовой единорог Суардисов пришел проводить старого короля и встретить нового.
— Пойдем домой, Кейран, — позвала брата Шуалейда. — Тебе надо принять послов.
Юный король молча встал и пошел прочь из Лощины Памяти, прижимая к груди опаловый рог. Шуалейда последний раз коснулась укоризненно качающего ветвями граба, прошептала: «он справится, отец, поверь», — и пошла вслед за братом.
— Кей, — окликнула его десяток шагов спустя. — Кей?
Брат остановился, глянул пустыми глазами. Шу вздрогнула: в этой пустоте летели на снежных крыльях демоны вины и отчаяния.
— Ты не виноват, Кей. — Она взяла его за руку, слегка сжала. — Просто время пришло…
Слова звучали глухо и фальшиво. Время… Кто так распорядился? Кто сказал, что время — ради власти жертвовать жизнями и топтать судьбы? Что время — умирать самым лучшим, чтобы не мешать стервятникам? Боги отвернулись, позволили людям играть людьми, позволили забыть, что власть не цель, не награда, а ответственность.
— Не бойся. Я справлюсь, Шу, — одними губами улыбнулся Кей. — Мы не отдадим Валанту. Отец не для того… — он осекся и обернулся, Шу вместе с ним.
Позади качали ветвями клены и эвкалипты. Обыкновенные клены и эвкалипты с зелеными листьями и гладкими стволами. Лощина Памяти закрылась —
До парадного подъезда дошли в молчании. Так же, в молчании, поднялись на второй этаж, к королевскому кабинету. По дороге Кейран лишь едва кивал в ответ на поклоны придворных: Ваше Величество, скорбим… Ваше Величество, плачем…
На половине пути, в холле перед галереей Масок, перед Кейраном склонился поседевший, пожелтевший от горя и вины секретарь: именно он, беззаветно преданный шер Блум, принес Мардуку то злополучное письмо, не решившись нарушить волю кронпринца.
— Ваше Величество, позвольте…
— Слушаем. — Кейран скользнул по нему холодным взглядом.
— Шер Бастерхази вернулся два часа назад. Он получил из Хурриги известия…
Шуалейда вздрогнула. Вернулся, шакал! Вовремя, ничего не скажешь!
— …мятежники разбежались, город полон полусумасшедших людей и сумасшедших слухов, — продолжал шер Блум.
— Что за слухи? — не выдержала Шу.
Спрашивать, откуда секретарь узнал о письме, не было необходимости: она легко читала его страх перед Бастерхази, смешанный со сжигающей виной и желанием хоть как-то загладить. Пусть даже за подслушанный разговор темный превратит его в такое же умертвие, как Эйты — все равно после смерти любимого сюзерена жизнь не имеет смысла.
— По слухам, предводителя и Чистых забрал демон из Ургаша. — Секретарь осенил лоб малым окружьем. — Прошу простить, но больше ничего темный шер не говорил.
— Благодарю вас, шер Блум, — кивнул Кейран. — Вы принесли поистине радостное известие, столь драгоценное в этот скорбный час.
Шер кланялся, пряча слезы: от милостивых слов юного короля его вина и боль лишь росли и крепли.
— Проводите нас, шер Блум, — приказала Шуалейда, чтобы старик, упаси Светлая, не разрыдался прямо посреди холла, и махнула рукой, веля ему идти вперед.
— Извольте, Ваше Величество, Ваше Высочество, — поклонился шер Блум, пропуская их в распахнутые гвардейцами высокие двери.
Королевский кабинет казался пустым, темным и холодным, несмотря на жаркий предзакатный час. Единственным ярким пятном алело траурное платье Ристаны. И, разумеется, никаких послов — только груда свитков невесомой рисовой бумаги, перевитых разноцветными шелковыми шнурами: дипломатическая почта.
— Ваше Величество, — пропела старшая принцесса, вставая из-за отцовского стола. — Какая честь! Вы соизволили вспомнить о делах!
Ристана присела в реверансе.
Шуалейда попыталась прочитать её, но снова наткнулась на непроницаемую защиту изготовления Бастерхази. Поморщилась: от сестры несло ненавистью и тьмой, словно она только что ложилась под придворного мага.
— О, вы уже позаботились наплести послам околесицы, дорогая наша сестра, — парировал Кей. — Может, вы уже готовы принять и корону?
— Увы, от этой тяжкой обязанности я вас не избавлю, — скорбно покачала головой Ристана. — Придется вам явиться на коронацию лично. Надеюсь, хоть на площадь Близнецов Ваше Величество не опоздает.