Мастер своего дела (сборник)
Шрифт:
— Вы не понимаете, — всхлипывала женщина. — Это трагедия интернационального масштаба. Если бува начнет исчезать в нигах, она исчезнет везде! Понимаете — везде! Господи, хоть бы они вытащили «Ё» или «Ъ»…
Грузовики увозили упакованные книги — вернее, то, что от них осталось. Огромный черный «Хэмингуэй-седан» остановился у самого ограждения; шофер открыл дверцу высокому человеку в темном пальто, который быстрыми шагами направился к магазину.
Павел Резник выглядел очень недовольным и — напуганным, как та директриса в «Узнице».
— Я хотел бы знать, что происходит, — потребовал он.
— Мы тоже, — светски сказал Шульц.
Резник недоумевал не хуже давешнего начальника кооператива. Он и не представлял себе, кто мог бы хотеть ему зла.
— Сорей всего, господа орреторы, это манья. Ведь чуть ли не аждый день таие вещи происходят… Благодаря вашей доблестнойработе.
Валентин с грустью подумал, что готов согласиться с Резником.
— Стати о нашей работе. — Шульц подступил к Резнику вплотную. — Что вы знаете о магазине «Узница фантазий»?
После получасового напора Резник не выдержал и сдался.
— Послушайте, господа орреторы, — сказал он раздраженным тоном, — я хотел держать это в тайне, из оммерческих соображений, но с вами, пожалуй, что-нибудь утаишь… Продажа «Узницы» — дело решенное. Мы подписали договор в понедельни. За два дня, заметьте, до этого… преступления. Если вы желаете, я фасом пришлю вам опию. Так что, сами видите, мне не было ниаого резона портить собственное имущество. А теперь позвольте, я поговорю с менеджером.
К магазину стягивалась пресса.
— Полетели уже, ты смотри, — недовольно сказал Шульц. — Не рановато?
По воздуху вальяжно плыли два омара.
— Пойдем отсюда, — сказал Дантес.
— Ах, да, — вспомнил Валентин, когда они забрались в машину. — Съездишь со мной на похороны слова?
— Что хороним? — без энтузиазма спросил напарник.
— «Фридрих-Хераус».
— Никогда о таком не слышал, — потянулся Шульц. — Что, захотелось побеседовать со старыми друзьями?
— Друзей у меня среди этих нет, — помрачнел Валентин.
— Ну… извини. Не так выразился.
— Раньше за «не так выразился» ставили к стенке, — буркнул Дантес. — Я просто хочу задать пару вопросов… в неформальной обстановке.
Зря Шульц намекал на тоску по старым приятелям. Обычно после рюмки-другой Валентин недоумевал, почему Коллегию авторов до сих пор не закрыли, не запретили, а всех ее членов не пересажали. Впрочем, такое недоумение на пьяную голову выражали оба Отдела, и к Дантесу не прислушивался никто, кроме Шульца, а тот молча подливал другу еще. Как им говорили, при всем риске существования Коллегии большим риском было бы лишить мир творчества — поэтому мешать авторам не следует, а нужно смотреть, чтоб те не допускали
Вот только понятия об эксцессе у Валентина и Коллегии значительно разнились.
Дантес сам закончил филологический факультет, с которого, как известно, два пути: в КОР или в Коллегию, и редко кто выбирает первый. Он оставил в Коллегии своего закадычного друга, Матвея Бельского, который года через три после выпуска уже вовсю строчил бестселлеры. Когда раскрылось дело с переводчиками-нелегалами, Коллегия сильно невзлюбила Дантеса — и в один прекрасный день его просто переписали. Нормальная жизнь, жена, дети, место в редактуре — все стерли, будто тряпкой с доски. И почерк во всем этом деле оказался знакомый. Дантесу хорошо была известна манера Бельского — пять лет на одной скамье…
Когда-то похороны слова были делом горстки интеллигентов-активистов; обычно этим занимались составители словарей, и проливались ли на тех похоронах слезы — никто не знал. При советской власти слова тайно хоронили люди в штатском, и едва не половина лексического запаса была погребена заживо. В последнее время церемония становилась культурным событием, на которое являлись мэр, сильные города сего и местные звезды. И представители Коллегии авторов, разумеется.
На похороны обычно посылали и людей в штатском из КОРа — во избежание.
По традиции кто-то из приглашенных звезд сказал погребальную речь, привел последний контекст покойного слова — им оказался пример эвфемизма в учебнике Реформатского по языкознанию, — после чего картонку с написанной вокабулой торжественно сожгли в камине, и все отправились пытать счастья у фуршетного стола.
Взгляд Дантеса, побродив по толпе, остановился на маленьком человечке с немаленьким пивным брюшком, который пробивал себе дорогу к столу с закусками. «Как же нас испоганило время», — с тоской подумал Валентин и тоже шагнул к столу.
— Эй, Поэт, — он потянулся и ухватил мужичка за плечо.
Тот обернулся, торопливо проглотил только что сунутое в рот печенье и возопил:
— Валька! Сколько лет, сколько, в самом деле…
— …зим, — сухо закончил Дантес. — Знаю, Поэт, знаю. Давно не навещал… старых друзей.
Они выбрались из толпы, отошли к колонне, перевитой траурной лентой.
— А теперь, значит, решил навестить. — Поэт глядел на старкора снизу вверх цепкими, внимательными черными глазами. — В штатском. Ну, говори, за чем пришел.
— Давай выпьем сначала.
— А твой обергруппенфюрер не пьет?
— Обергруппенфюрер пусть будет при исполнении. А мы отдохнем.
Они выпили. Валентин сказал:
— Ты, помнится, входил когда-то в экспериментальную группу этих… постмодернистов?
— Все-то тебе известно, — вздохнул Поэт. — У вас там и дело на меня есть?
— Да вроде пока не завели… Ты вот что скажи — знаешь что-нибудь об экспериментальном романе без буквы «К»?