Мастер и сыновья
Шрифт:
Хотя мастер и в шутку передает разговор брехуна, но кое-кто из баб начинает всерьез верить рассказу Девейки и изумляется, как такая рыба весь свет не изничтожила.
Девейка не только лгунов передразнивает; он может слово в слово повторить ксендзовы проповеди и заставить баб прослезиться. Показывает он, как заикается стаутяйский настоятель:
— Братья и сестры! — и сразу же, — не-не-нечистый вас и-и-искушает, э-э-э…
Но вот Девейка, осушив еще одну кружку, становится очень серьезным и, призвав всех к тишине, сообщает нежданную
— Повстречал я сегодня старшину нашего. Бежит как очумелый. «Куда?» — спрашиваю. — «Нечто не знаешь? — говорит он мне. — Приказ вышел: с первого ноября всех старых дев до пятидесяти лет в солдаты забреют. Пошлют на турка».
— Врешь, противный мастер! — тормошит старика Котре Анундене.
Девейка страшно серьезен. Чего эти бабы расфыркались? Не станет он больше рассказывать, коли ему не верят. Мужская половина стола, которой мастер подмигивает одним глазом, покатывается с хохоту. В особенности Кризасу хочется поглядеть, как бабы пойдут на турка.
После всякой здравицы, после каждого глотка старики рассаживаются все шире: не умещаются теперь их ноги под столом, тесно им на скамьях — обязательно должен кто-то на пол шлепнуться; видно, досыта наугощались они пивом, ибо, пока донесут до усов, разольют полкружки. Теперь уже невозможно рассказать историю или завести песню — всякий свое плетет, руками размахивает. Портной посмеивается над мастером, который никак не набьет трубку: выскальзывает она у него из рук; заговорившись, он забывается и разжигает пустую. Анундисы не скупятся на похвалы мастеру и портному за хорошую работу, а те тоже в долгу не остаются. Десятки раз пытаются встать из-за стола Девейка с Кризасом, но снова усаживаются. Может, еще вернее, чем уговоры хозяев, удерживает их на месте выпитое пиво.
Скажите, что за безобразие! Ты хочешь идти, а ноги тебе говорят: нет! В десятый раз целуются, милуются старики, стиснув друг друга в объятиях, в сотый раз благодарят, желают друг дружке всякого благополучия; мастер сулит хозяину:
— Проси, Анундис, чего только твоей душеньке угодно, все сделаю. Хочешь, устрою, чтобы ветер масло сбивал?
— Ай, мил мастер, зачем ветер по таким пустякам тревожить!.. Несправедливо.
Девейка изготовит Аяундису и льномялку, и молотилку, даже придумает капкан для домового. Все для него сделает потому, что Анундис — золотой человек. Нигде еще Девейку так не кормили, никто еще его так не холил.
Анундис даже прослезился от таких слов. Теперь он умасливает друга:
— Я тебе, мастер, что захочешь дам! Видишь, что у меня есть, выбирай лошадь, корову… чего только душа пожелает — я тебе все!.. Раз ты мне свое сердце открыл — вот и тебе мое сердце! Ты ведь меня знаешь… А ты, швец, не дуйся, — грозит Анундис пальцем Кризасу, подтягивая спадающие штаны, — я и тебя люблю!
Анундис так пристал со своими посулами, с лошадьми да коровами, что мастеру приходится долго отбрыкиваться от каждого подарка:
— На кой черт мне лошадь!
—
Анундис не отстает от мастера. Предлагая то скот, то утварь, он все нахваливает. Не хватало еще, чтобы он своих дочек за сыновей мастера просватал.
Наконец хозяин переходит с лошадей на овец. Зачем ему столько, куда их девать? Подумать только — целых пять голов, а если еще каждая принесет по паре ягнят! Нет, столько овец Анундис держать не может. Прости, мастер, если Анундис что не так сказал. Корма хватает, в хлеву места вдоволь, но не может он столько овец держать, когда у мастера нет ни единой.
— Возьми, мастер, одну… ах, какая овечка!
Девейка сдается: если Анундису эта овца не нужна, он может и взять. Пусть Анундис засчитает ему за работу. Ой, нет! Анундис опять вертится вокруг, обнимая мастера. Анундис не плут. Плата за работу — своим чередом.
— Знаешь, мастер, ведь Анундис и рассердиться может. Не возьмешь подарка — я тебя знать не хочу.
Уж если Анундис что задумал — обязательно сделает по-своему. Он сейчас же сыщет веревку, чтобы накинуть овечке на шею. Котре, хозяйка, унимает мурка:
— В голове у тебя, что ли, пустота?! Ночью, вишь, поведут они овцу! Раз даришь, так дари по-человечески — сам и доставь!
Только услышал Анундис от жены такие слова, как тут же, подтянув спадающие штаны, замахал руками у нее перед носом:
— Баба, не твой воз, не тебе его и везти!
Стыдит он свою половину:
— Жалко тебе, Котре, для мастера овечку. Такого пустяка жалко! Чего ж им теперь ее домой не увести, ведь овца книги впотьмах не читает! Сгинь с глаз моих с болтовней своей бабьей!
Расшевелились мужики, ищут шапки, посохи. Это дело тоже не из легких, особенно после пятого кувшина. И так и сяк нахлобучиваешь — а шапка все мала!
— Анундис, от твоего пойла голова лопается! — Совсем обалдел старик! Напяливает Девейка на макушку решето! Может, он это ради смеха, но где ж его картуз?
— Девки, это вы спрятали? Небось, выкупа хотите? Вот, нюхните кошель!
Девейка и портной и щиплют девчат, как волки, забравшиеся в гусиную стаю.
— Может, твой картуз сам домой ушел? — рассуждает Кризас.
— У кого под носом шов? — прикидывается мастер, что не понял своего приятеля. А за это время опрокидывает еще кварту,
— Где моя трубка? Может, ты, Котре, за пазуху сунула?
— А что же, мастер, у тебя в зубах, если не твоя обломанная люлька? Что у тебя в руках, как не твоя кривая палка, которую ты много раз поднимал, но еще никогда не опускал?
Снова начинается прощание с остающимися. Верстак пусть Анундис привезет в Паграмантис хоть и через неделю.
— Ну, Анундене, еще годик-другой расти своих курочек — придется какую-нибудь за моего сына отдать! Эту вот, эту попрыгунью!