Маски

Егоров Борис Федорович

На голову Стеклянко свалилось счастье. Ему ясно и отчетливо почудился сладостный шелест купюр.

Аркадию только бы радоваться. Но радость омрачена обидой: почему, собственно, ему будет принадлежать только одна четверть? Почему правнук своей именитой прабабушки не хочет все поделить пополам?

Все-таки сволочи эти князья, не признают равноправия.

Обиду пришлось проглотить. Не обратишься же в профсоюз с жалобой: ВЦСПС не поддержит.

Одна четверть лучше, чем ничего. А клад — вот здесь, рядом. Если отмерить 120 шагов от церкви

и 60 от столба — копай могилу и извлечешь из нее два хрустальных сосуда. А в сосудах — сотни золотых монет, в них алмазы, рубины, сапфиры, хризобериллы и смарагды. В них — черт возьми! — цирконы, турмалины и благородные опалы.

Но копать, к сожалению, было нельзя. Разведка боем результата не дала: кладбище занесено снегом, а земля заступу не поддавалась. Мерзлота проклятая!

Концессионеры беспомощно потоптались у дорогой могилы и решили встретиться в середине мая.

Стеклянко вернулся в столицу, но спокойно ходить по московской земле он не мог. Мысль о фамильном кладе яростно распирала его изнутри. Нужно было дать ей выход. И Стеклянко поделился секретом с юрисконсультом института Константином Филейным.

Филейный был смел и решителен. Он не был мямлей.

— Надо действовать, — сказал он, — и как можно быстрее. К черту этого Эдика! Видали мы феодалов. Наш путь — на Волковское кладбище!

Возможность посетить милое сердцам компаньонов кладбище представилась в первомайские дни. Коллеги Стеклянко и Филейного шествовали в колоннах демонстрантов, восседали за праздничными столами, пели «Пусть всегда будет мама», а искатели клада блуждали вокруг заветной могилы.

И опять разведка ничего не принесла: снег стаял, все было залито водой. Из воды сумрачно торчали кресты.

Новый бросок за хризобериллами был назначен на 12 мая. Кладоискатели прибыли в Ленинград ночным экспрессом и рано утром уже отмеряли 120 шагов…

Операция была продумана тщательно, до тонкостей.

Чтобы посторонние не догадались, что идет вскрытие могилы, Филейный для отвлечения занимался окраской ограды (накануне купили ведерко, краску и кисть), а Стеклянко работал железными инструментами.

За этим занятием их и застала общественность вместе с милицией.

Будучи препровожденными в ближайшее отделение милиции, компаньоны не потеряли присутствия духа. Это кладоискателям не свойственно по традиции.

— Знаете ли вы, как юрист, — спросили Филейного, — что вскрытие могил карается законом?

— Знаю, — ответил Филейный, — но это касается могил зарегистрированных, а эта незарегистрированная.

Я предварительно проверил.

— И вы хотели присвоить себе клад?

— Никак нет, — ответил Филейный и достал из кармана заранее составленное и подписанное им и Стеклянко заявление в адрес финансовых органов: мы, мол, нашли клад, передаем его родному социалистическому государству и просим отчислить нам 25 процентов. Эта сумма, по их предположениям, равнялась 7 тысячам рублей.

— Почему семи тысячам?

— Прикинули…

Вот

что значит юрист. Он был предусмотрителен и подготовил все страховочные средства, начиная от кисти и ведерка с краской и кончая заявлением, составленным «на всякий случай».

А что же с кладом? Клада не оказалось. Нет, не дремали в старой могиле элегантные хрустальные сосуды, наполненные благородным желтым металлом и бесценными каменьями.

А где же резвое дитя голубых кровей — Эдик? Эдик исчез, растворился в бриллиантовом дыму. Можно высказать только догадку, что он любитель выпить за чужой счет. Кто же не угостит, если ему обещают часть фамильного клада? Может быть, «летчик» Эдик снова сидит сегодня в ресторане и доверительно показывает очередному любителю старины «княжеский герб».

Но дело не в нем, не в Эдике. Дело в самой ситуации. Эдик хотел обмануть Стеклянко. Стеклянко вкупе с Филейным хотели обойти Эдика. Кроме того, компаньоны торопились, боясь, что их опередит один из работников кладбища, которого они посвятили в тайну могилы, что находится в 120 шагах от церкви. Налицо, как говорят, острая конкурентная борьба. Дух Клондайка. Рецидив далекого прошлого. Люди гибнут за металл. Они готовы на все. И то, что при этом они теряют человеческий облик, их не волнует.

Волнение пришло к ним лишь тогда, когда собрался товарищеский суд, когда в конференц-зале прозвучали слова коллег, далеко не ласковые и отнюдь не нежные.

Обороняясь, Стеклянко сказал:

— Это Филейный тащил меня к могиле.

А Филейный переходил в контратаку, заявляя, что на раскопки его неустанно вдохновлял Стеклянко.

Странного тут ничего нет: собственники, пусть даже потенциальные, друзьями не бывают. Не та мораль. Концессия лопнула — дружба врозь, каждый спасает себя.

Что ты наделал, Эдик!

Уразумей и восчувствуй!

На литературных критиков авторы всегда обижаются.

Обижаются, когда критики критикуют; дуют губы, когда критики пишут мало; возмущаются, когда критики молчат. Последнее рассматривается как грубый выпад. «Нас беспардонно замалчивают!» — негодуют темпераментные поэты. «Сколько эпохальных романов не заметили!» — укоризненно качают седовласыми головами прозаики. «Премьеры идут, а критика — ни гу-гу!» — безутешно сокрушаются драматурги.

Пусть умолкнут мастера ритмической речи и сценического диалога. Пусть не ропщут вдохновенные создатели дилогий, трилогий и тетралогий. Есть один литературный жанр, о котором критики вообще не сказали ни слова. Тем непростительнее, что этот жанр в последнее время буйно расцветает и, выражаясь высоким стилем, находится на крутом подъеме.

Я говорю о брошюрах, содержащих памятки, инструкции, правила, наставления и указания. Какими инструкциями человечество располагало прежде? «Не убий», «Не укради», «Не возжелай жены ближнего своего» (дальнего можно). Примитив! Упрощенчество! Беднота мысли!