Маскарад
Шрифт:
– Что же случилось потом? – холодно спросила Фоска. – Стрела Купидона пронзила ваше каменное сердце?
Его лицо исказилось гримасой.
– Вот видите, даже у вас, отзывчивой незнакомки, моя грубость вызывает отвращение. Да, мое сердце уже небезучастно, а моя любовь к ней нарастает пропорционально ее ненависти ко мне. Поэты убедили нас, что любовь – это красивые и возбуждающие трепет переживания. Для меня же любовь – адское чувство. Я смотрю на себя ее глазами, и то, что вижу, вызывает у меня тошноту. Я не могу осуждать ее за то, что она испытывает ко мне отвращение. Я сам ненавижу себя.
Фоска молча слушала, погруженная в воспоминания. Странно, но воспоминания, которые пробудили
Опускалась ночь. Тени во дворе удлинились, а затем растворились в темноте. Алессандро зажег стоявшую на столе свечу. От легкого ветерка трепетало пламя, но не гасло. Он не отрываясь смотрел на огонь.
– Конечно, мне следовало немедленно смириться, извиниться, умолять ее о прощении. Но я… не смог. В те дни у меня еще сохранялось преувеличенное мнение о своей персоне. И при этом моя заносчивость уступала лишь упрямству и глупости. Я мог бы желать эту женщину, но она ведь являлась моей женой. Как бы я опустился перед ней на колени, не ощущая себя при этом смешным? Поэтому я ничего не сказал. Пропасть между нами расширилась. И разве могло быть по-другому? Шли годы, – погружался он в воспоминания. – Мы жили врозь, встречались, как казалось, лишь для того, чтобы причинить друг другу боль и ранить друг друга. Я толкнул ее в объятия другого мужчины и ненавидел их обоих. Ибо ему досталась драгоценность, которую я некогда презрел. Я был виновен в самых отвратительных жестокостях, совершенных по отношению к ней. Единственным моим оправданием служит то, что я любил ее. Любил и хотел ее любви. Несмотря на то что понимал – она мне никогда ее не даст, я не мог разрешить ей уйти. – Алессандро вертел в руках бокал. – Боже, все наши грехи, все наше безрассудное поведение совершаются во имя любви.
– Но вам надо было рассказать ей о своих чувствах, – проговорила Фоска. – Она поняла бы.
– Нет, – упрямо покачал он головой. – Извинения подобны вину в откупоренной бутылке. Чем дольше вы ждете, чтобы приняться за него, тем больше оно выдыхается и скисает. Когда я бывал с ней, меня охватывал паралич. Я не мог говорить, не мог здраво рассуждать. Чем длиннее становился перечень моих прегрешений против нее, тем немыслимее выглядела возможность умолять ее о прощении. Я получил бы не прощение, а презрение, почувствовал бы ее недоверчивость, услышал бы издевательский смех. Я не мог… Не мог заставить себя… – Он замолчал и посмотрел в сторону.
– Вы слишком горды, – сказала она сочувственно. Строгости в ее голосе не прозвучало.
– Да. Я всегда был гордым. Еще в молодые годы пришел к выводу, что гордость – это красивая маска, скрывающая неуверенность и страх.
– В любви нет места для гордости. – К своему удивлению, она почувствовала, что на глаза у нее навертываются слезы.
– В любви, – сказал он, – нет места ничему, кроме любви. Женщины сознают это инстинктивно. Мужчин же надо этому учить, или они должны учиться сами, пройдя через мучительный опыт. – Алессандро глубоко вздохнул и выпрямился в кресле.
Потом он заговорил более мягким тоном:
– Я должен, синьора, просить у вас прощения за то, что уморил вас своим мрачным признанием. Я изложил его вам как доказательство своего полного невежества в романтических проблемах. Никогда в жизни вы не встретите большего глупца, нежели сидящий перед вами.
Несколько минут они молчали. Но это молчание не только не причиняло неудобства, но каким-то странным образом создало основу для общения.
– Вы очень суровы по отношению к себе, – наконец выговорила Фоска. – Любому человеку свойственно время от времени поступать неразумно. Вероятно,
– Я простил ее, сотню и сотню раз. Как вы думаете, она когда-нибудь полюбит меня?
– Этого я не в силах сказать, синьор. Любовь заслужить труднее, чем прощение.
– Вы очень добрая, – улыбнулся он. – Ваш муж очень счастливый человек.
– Он не согласился бы с вами, – сказала Фоска.
– Тогда, значит, он слепой глупец, – с горячностью сказал Алессандро. – Слабоумный идиот! Меня не удивило бы, если бы я узнал, что он член правительства!
– Да, он действительно в правительстве, – рассмеялась Фоска.
– Как я и думал, болван. Какая ирония в том, что те люди, которые обладают энергией и проницательностью и могут стать прекрасными руководителями, чаще всего добиваются власти лишь после того, как становятся старыми, бездеятельными и близорукими. Порой я думаю, что мне следовало бы остаться простым моряком. Море – это небольшое королевство, все усилия жителей которого направлены на сохранение порядка, что позволяет им сохранить и жизни.
– Вы были моряком? – спросила Фоска, обрадовавшись тому, что они сменили тему беседы.
Алессандро кивнул.
– Несколько лет. Своеобразная школа жизни. Мой отец воспитывал меня старомодными методами… Это и объясняет присущее мне стремление придерживаться старомодных манер. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, отец направил меня в университет в Падую. В семнадцать я был зачислен в военно-морской флот младшим лейтенантом на боевом судне.
– Таким молодым! – воскликнула Фоска. – Ваши родители, по-видимому, хотели ускорить ваше возмужание?
Он рассмеялся.
– Нет, я полагаю, они пытались замедлить его. У меня тогда была любовная история с девушкой неподходящего происхождения.
– Ваша первая любовь!
– Да. Я вознегодовал на отца за то, что он вмешивается в мою жизнь. Однако, к счастью, у человека, собиравшегося сражаться с турками, оставалось очень мало времени на то, чтобы предаваться грусти. И я очень быстро оправился от сердечной боли.
– Вас за неделю произвели в адмиралы? – поинтересовалась Фоска.
– Нет, на это потребовалось четыре года, – ответил он. – За это время я дослужился только до капитана.
– Это мне внушает уважение.
– Мне очень повезло – среди моих подчиненных оказались знающие люди, которым удалось компенсировать мое невежество.
– По моему разумению, вы излишне скромны, – мягко пожурила его Фоска.
– Я опровергаю ваш вывод! – рассмеялся Алессандро. – Теперь, спустя четверть века, я способен посмотреть на себя с некоторой степенью объективности. Я был невежественным и неотесанным, как любой двадцатилетний молодой человек. Не грубым, но честным.
– Ну а чем вы занялись после того, как покорили военно-морской флот? – спросила Фоска. Невероятно, но она не знала фактически ничего о первых шагах своего мужа по служебной лестнице.