Маскарад
Шрифт:
– Я расскажу им правду. Вы не остановите меня! Он покачал головой.
– Вы этого, Фоска, никому не скажете. Если же это сделаете, вас обвинят в распространении клеветы…
– Не клеветы, а правды!
– …или попытке публично унизить меня. Я найду десяток врачей, которые объявят вас умалишенной. Остаток жизни вы проведете на острове Сан-Серволо в сумасшедшем доме.
Из ее горла вылетел пронзительный звук – нечто среднее между смехом и рыданием.
– Сумасшедший – вы! Вас нужно поместить в дом для умалишенных, а не меня! – Она попыталась встать, но была еще слишком слаба. Она в бессилии трясущимися руками схватила простыни и свирепо глядела на него.
– Послушайте
Фоска застонала и упала лицом в постель. Ее слабое тело содрогалось в конвульсиях. Гримаса печали исказила худощавое лицо Алессандро. Он знал, что победил, но ощущения победы в этой неравной и несправедливой схватке не было.
– И вы действительно намерены поступить со мной именно так? – спросила она, не поднимая глаз. – Хотите отобрать у меня моего ребенка и запереть меня в сумасшедший дом, чтобы я не могла больше доставлять вам неприятности? – Она перевернулась на спину и откинула волосы. – Вам было мало избить меня как собаку, унизить и осквернить. Мало! Вы собираетесь заставить меня расплачиваться за свой поступок всю жизнь, угрожаете мне. Я должна была понять, что вы избрали именно такую пытку. Угрозы, которые будут мечом висеть над моей головой!
– Все не так ужасно, как вы описываете, – устало сказал Алессандро. – Вы по-прежнему будете выступать в качестве моей жены.
– До тех пор, пока буду вести себя с достоинством и сдержанностью, – добавила она тусклым тоном.
– Совершенно верно. Я не стану контролировать ваши поступки, или препятствовать вам выходить из дома, или ограничивать свободу ваших передвижений. Вы получите солидную сумму на расходы – более щедрую, чем до сих пор. Вы сможете выбирать себе друзей и спутников, заниматься тем, что вас интересует. Но вы не должны давать ни малейшего повода для скандала.
– Ага, значит, вы разрешаете мне иметь любовников! Какой вы в самом деле необыкновенный мужчина, Алессандро! «Ни малейшего повода для скандала»!.. И я должна быть готова принимать и ваши ухаживания?
Алессандро словно оцепенел.
– Нет. Я никогда больше не стану навязывать вам себя силой. Я… – Он глубоко вздохнул и запинаясь сказал: – я хочу, чтобы вы знали… Я всерьез и глубоко сожалею о том, что случилось той ночью. Вы не можете осудить меня за это сильнее, чем я осудил себя сам. Я поступил жестоко, непростительно… Обещаю вам, Фоска, я никогда вновь не заставлю вас подчиниться своему желанию таким способом. Никаким способом вообще. Я не стану вмешиваться в вашу жизнь, если только вы сами не принудите меня к этому. Вы можете жить так, как вы жили до того, как все произошло. Но только помните о моих предупреждениях. Вы должны быть благодарны мне. Я более чем великодушен.
Фоска подняла голову и взглянула на него. «Какая невероятная уверенность в своей правоте! Какое высокомерие!» – подумала она.
– Великодушен! – резко повторила Фоска шепотом. – Великодушен.
Она душераздирающе рассмеялась. Смех становился все громче. Он перерос в истерическое крещендо, а потом перешел в пронзительный крик. Алессандро быстро
Они пришли к соглашению. Друзьям Фоски наконец было разрешено посещать ее. Они рассказали ей о пережитых трудностях и опасениях и расспрашивали о подробностях ее болезни. Она упрямо повторяла одно и то же – она более года болела и короткое время даже страдала потерей памяти. А правда ли, спрашивали они Фоску, что в то время она ездила в Париж? Нет, конечно, нет. Она не покидала Венецию. Начало болезни совпало по времени с побегом этого предателя-еврея. И больше ничего. Это и стало, подтверждала она, тем странным хитросплетением судьбы, которое дало повод для вызвавшей столько неприятностей сплетни.
Вся Венеция знала, что это было ложью. Но с типичной для венецианцев благожелательностью и вежливостью никто в ее присутствии не упоминал об этой истории, и в конце концов новые заботы вытеснили старый скандал. Времена были неспокойные, венецианцы с тревогой наблюдали за событиями во Франции, народ которой восстал и убил короля и королеву. То был скандал почище любого другого, и каждый аристократ будто ощущал скольжение ножа гильотины на своей собственной шее.
Фоске рассказали подробности побега Рафа. Темноволосая девушка соблазнила и напоила отравой стражу тюрьмы и освободила его. Солдаты и полицейские прочесали всю окружающую местность и следили за кораблями, на которых, как сообщалось, он уплыл. И все безрезультатно. Его видели в Риме, в Женеве, в Лондоне. Но о той девушке никто ничего не ведал. Стражи знали только, что ее звали Розина. Никто не имел представления, откуда она появилась и куда пропала. Казалось, она пришла ниоткуда и исчезла в никуда.
Фоска сразу поняла, о ком шла речь. Лиа, девушка, жившая в доме Рафа, предавшая их обоих Пьетро Сальвино, ибо она не хотела, чтобы Раф достался ей, Фоске. Лучше всего та девушка могла искупить свою вину, уведя Рафа из-под топора палача. Фоска мысленно представляла их вдвоем, и ее охватывал болезненный приступ ревности.
Она ежедневно встречалась с Паоло. Кормилицы мальчика приносили его в ее комнату, и она навещала его в детской. Ей не разрешали оставаться с ним наедине, кто-то обязательно был рядом – шпионы, готовые тут же сообщить Лоредану о любом ее бунтарском высказывании, которое могло бы совратить ребенка и настроить против «отца».
Во дворце или на загородной вилле она и Алессандро, проходя по коридорам или во дворе мимо друг друга, не обменивались ни единым словом, ни единым взглядом. Всякий раз, когда она попадалась на его пути, всякий раз, когда он проходил мимо нее, ее будто не существовало. Фоска ощущала, сколь сильно Алессандро не любит ее и осуждает. В ответ в ней самой закипала ненависть. Она испытывала побуждение вцепиться в его лицо ногтями, оскорбить, ударить, вывести его из себя. Но она этого не делала, не могла. Ведь он запретил бы ей встречаться с сыном, и тогда у нее не осталось бы ничего от Рафаэлло.
К ее разочарованию, маленький Паоло больше походил на Лоредана, чем на Леопарди: рассуждал логично и невозмутимо, был лишен эмоций и выносил проявления любви к себе со стороны матери лишь потому, что чувствовал, что ей приятно держать его на руках и нянчиться с ним. Ему нравилось играть одному или с Алессандро. Он рано научился читать, играть на пианино, говорить немного по-французски и на латыни. Он спокойно наблюдал за всем, и его глаза всегда выражали больше, чем говорил язык. О нем можно было сказать: маленький дипломат и консерватор. Ему не нравилось, когда в его жизнь вносили перемены или нарушали ее ход. Он, конечно, не был бунтарем, как его настоящий отец.