Маскарад
Шрифт:
Он говорил легко, пародируя раболепный тон ее чичизбео.
– Хорошо, приду. – Ее ответ прозвучал мимолетно, подобно вздоху. Взмахнув плащом, она удалилась.
Раф откинулся и ухмыльнулся. Фоска Лоредан, жена комиссара. Она оказалась абсолютно такой, какой он се представлял, – переменчивая, беззастенчивая, полностью лишенная представления о морали.
Фоска объяснила своим друзьям, что она заснула, оказавшись в темноте и одиночестве, и что ей безумно надоела игра в прятки и она хочет немедленно вернуться в город. Они помогли
Компания вернулась к своим гондолам. Точно так же, как по их приплытии на остров, большая туча закрыла луну. На носах их лодок были укреплены фонари, по они бросали лишь слабый, пляшущий свет. В суматохе спора, как распределиться по гондолам, никто из мужчин сперва не заметил исчезновения Фоски.
Незнакомец в маске отвел ее в неосвещенную гондолу в стороне и сказал гондольеру:
– Получишь сверху десять цехинов, если первым придешь в Моло!
Они устроились внутри квадратного шатра в центре гондолы. Лодку легко покачивало на волнах.
– Вы очень нетерпеливы, синьор! – недовольно произнесла Фоска. – Неужели вы не могли подождать до завтрашнего вечера?
– Не мог. Потому что не верю, что вы придете. Вы же не собираетесь прийти, правда?
Она пожала плечами. «Стоит ли врать?» – подумала она и ответила:
– Нет.
– Значит, в своем нетерпении я был прав. Я уже давно понял, что жизнь слишком коротка, чтобы сидеть и ждать, пока удача свалится вам в руки. Надо бороться за нее.
– Вот здесь мы с вами и расходимся. Ожидание доставляет мне большое удовольствие. Я люблю в течение долгого времени смаковать приятные предчувствия того, что произойдет.
– Но может случиться так, что после ожидания и приятных предчувствий само событие, когда оно наконец произойдет, разочарует вас.
– Да, это правда.
– Таков ваш опыт, приобретенный в любви? – поинтересовался Раф.
– О да, особенно в любви! – рассмеялась Фоска. Вода плескалась о черный корпус гондолы. Не дожидаясь просьбы, гондольер тихо запел популярную навевающую меланхолию песню. «Несчастная, истомленная любовью синьора». Небо очистилось от облаков, и лунный свет проник через шторы и отбрасывал маленькие полоски света на колени Фоски. Она задумалась, попытается ли этот человек снова поцеловать ее.
Он напоминал ей экзотическое животное, иностранца, хотя они и говорили на одном языке и родились в одном и том же городе. Она даже не знала, как ей следует себя вести с ним. Как со слугой? Но в нем не было ничего раболепного. Республика наградила его высокими почестями и присвоила офицерское звание. Это придало ему определенную значимость. Он не годился в слуги ни мужчине, ни женщине.
Но не могла она и обращаться с ним как с равным. Он не был аристократом. Он был евреем, моряком, купцом. Хуже того, он даже не пытался подражать той непринужденной грации и безукоризненно хорошим манерам, которые без всяких усилий давались
Этот человек не походил ни на одного из тех, с кем ей довелось встречаться. Льстил он неуклюже. И неискренне. Она подозревала, что в отличие от всех других знакомых ей мужчин он не верил в то, что женщины – богини.
Он был опасен и непредсказуем. Она знала, что как только они доедут до Моло, она сумеет сбежать от него. А пока она наслаждалась маленьким приключением. Когда все это закончится, она расскажет своим друзьям об этих удивительных событиях.
Ради продолжения беседы она сказала:
– Итак, вас интересуют азартные игры?
– Нет, нисколько. Мне приходится ежедневно рисковать в своем деле.
– Тогда зачем вы пошли в «Ридотто»?
– Только потому, что мне любопытно, каким образом вы, дворяне, выбрасываете деньги на ветер. Я встречал людей, проигрывающих за один вечер столько денег, что их хватило бы на то, чтобы целый месяц кормить большую семью.
– Вы осуждаете игроков. И меня осуждаете?
Любой цивилизованный мужчина обязан был бы до последнего вздоха опровергать подобное предположение Фоски, но этот сказал:
– Вы правы. Осуждаю.
– Ну и ну! – Фоска выпрямилась. – Именно поэтому вы и преследовали меня?
Она скорее почувствовала, нежели увидела его насмешливую улыбку.
– Мне стало скучно, – сказал он и громко рассмеялся. – Скучно! Да я никогда в жизни не скучал. Некогда скучать, если все время только и думаешь, как бы обойти закон и не попасться.
– Так, значит, вы уголовник! – сказала она пренебрежительно.
– Если хотите, то да. Сейчас, будучи с вами, я нарушаю около пятнадцати законов.
– Что вы имеете в виду? – фыркнула Фоска. – Разве есть закон, запрещающий прокатиться с женщиной в прекрасную лунную ночь на гондоле?
– Вы забываете, что я еврей, – напомнил он ей. – В отношении евреев существует множество таких законов, которые христиане не потерпели бы. Например, я не вернулся в гетто до наступления комендантского часа. Или общаюсь с женщиной-христианкой. Нанял гондольера-христианина. Нарушаю религиозные правила, установленные для субботы. Плюс нарушаю одну священную заповедь!
– Какую?
– «Не пожелай жены ближнего своего», – быстро, не раздумывая ответил он. – Но, пожалуй, это единственное преступление против Бога. И оно не обеспечит мне места в «Свинцовых палатах». Насколько я знаю, венецианское правительство пока еще не приняло законы, наказывающие желание.
Фоска почувствовала внутреннюю дрожь.
– «Свинцовые палаты»? Что за чепуха! Только за это они вас туда не отправят.
Не было венецианца, который бы не знал об ужасных «Свинцовых палатах». Так называли невыносимо жаркие камеры, расположенные под выложенными свинцовыми плитами крышами Дворца дожей. Считалось, однако, что еще хуже так называемая «Могила» – камеры для осужденных в тюрьме собора Сан-Марко.