Маскарад

Питерс Натали

– В материальном отношении город может и износиться, – ответил он, – но его дух – никогда. Не думаю, что результаты моего труда будут столь печальны. Я не обесчещу этот город, донна Розальба, если вас это беспокоит.

– Меня? – захихикала старуха. – Меня ничто не беспокоит. В моем-то возрасте? Смерть – решение всех наших беспокойств. Моих, ваших, Алессандро, Фоски… – Она глубоко вздохнула и закрыла глаза. – Ну а теперь, – сказала Розальба, – можете идти. Мне было интересно посмотреть, как вы выглядите, мальчик. Вы напоминаете мне моего свекра, крупного, коренастого дедушку Алессандро. Вы, Фоска, никогда не встречались с ним. Он умер задолго до вашей свадьбы с Алессандро.

Он походил на крестьянина, который должен обрабатывать землю, а не заниматься законотворчеством. Упрямый. Практичный. У него, как и у Алессандро, не было никаких склонностей к дипломатии, поскольку он не любил лгать. Порой бывает, что люди, подобные ему, становятся способными лидерами. Они знают людей, видят их насквозь. Он был последним великим дожем Венеции. Я рада, что вы похожи на него.

Больше Розальба ничего не сказала. Несколько мгновений спустя Фоска потянула Рафа за рукав, и они вышли из комнаты. Очутившись в коридоре, Раф перевел дыхание.

– О чем шла речь? Она колдунья? Откуда ей известны эти истории? Вы ей что-нибудь рассказывали?

– Я никогда не разговаривала с ней о вас. Я же вам сказала, что всю информацию она получает от Карло, и она никогда ничего не забывает. Это единственная радость, которая у них осталась. Он собирает пикантные новости, пересказывает ей, и они разбирают их по косточкам. Эти два человека знают о событиях в Венеции больше любого другого горожанина. Они уже перешагнули через восьмидесятилетний рубеж. О сыне, который по вашей вине томится в «Могиле», едва упомянула, – сердито добавила Фоска.

– Не думаю, что Лоредан может где-нибудь томиться, – заметил Раф. – Для этого он слишком самодоволен.

– Я скажу кому-нибудь из слуг, чтобы вам показали ваши комнаты, – сухо промолвила Фоска. – Теперь дом ваш. Кладовые и винные погреба заполнены до предела.

Раф успокаивающим жестом положил ей руку на локоть.

– А Паоло? Он здесь?

– Да, здесь. Со своим учителем Фра Роберто. Он очень скучает по своему отцу, – жестоко добавила она. – Я знаю, что у вас много дел, капитан. Простите нас, женщин из семьи Лоредан, что мы оторвали вас от ваших обязанностей.

– Фоска, не надо вести себя так, – мягко сказал Раф. – Не относитесь ко мне как к…

– Как к кому? – Она отодвинулась от него. – Я не оскорбляю вас?

– Вы скрываетесь от меня, пытаетесь уйти. Не надо. Маска этакого дворянского происхождения не идет вам и никогда не шла.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, капитан. Прошу извинить.

С этими словами Фоска покинула его и направилась по коридору в свою комнату. Она не оглянулась, а он смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду.

Потом он глубоко вздохнул, нахлобучил шляпу и стал громовым голосом отдавать приказы. Его ждало множество дел, в том числе подготовка обращения к венецианским евреям с призывом возрадоваться обретению прав граждан после векового угнетения.

Никто из тех, кому довелось увидеть в ту ночь разожженный на площади огромный костер, никогда не забудет этого зрелища. Языки пламени взмывали вверх, чуть ли не достигая, как утверждали некоторые, вершины колокольни, а разлетавшиеся из него искры являли картину более красочную, чем любой карнавальный фейерверк.

Раф и Фоска стояли рядом в лоджии собора. На его портике уже не было четырех бронзовых коней, в течение столетий взиравших на площадь. Их вывезли из Венеции вместе с другими награбленными во время войны трофеями. Но ведь и они сами были привезены сюда много лет назад из Греции в качестве военной добычи.

Французские солдаты и венецианские якобинцы

швыряли в огонь атрибуты и символы поверженной славы – странной формы головной убор дожа, «Золотую книгу» с именами всех дворянских семей Венеции, красные мантии сенаторов, черные тоги членов Совета и, наконец, разрубленный на куски великолепный позолоченный корабль «Бучинторо». На нем раз в год дож выходил в море, где совершал древний обряд венчания Венеции с Адриатикой. Во всепожирающем огне оказались сорванные с корабля золоченые украшения, искусно вырезанные из дерева ангелы и херувимы, плюшевые сиденья, отполированные палубные доски. Так отмечали крушение независимости Венеции, крах старого порядка.

«А ведь возможно, что, подобно волшебной птице Феникс, все это когда-нибудь возродится из пепла», – думала Фоска, но сердцем понимала, что это никогда не произойдет. Слишком глубокие раны оставили после себя позор капитуляции и бесчестье разгрома.

Последние двести лет Венеция приближалась к своей погибели и жила взаймы, зависев от милости сильных соседей. Теперь наступило время расплачиваться по долгам за карнавалы и мечты, за детские радости, привнесенные в повзрослевший мир.

Фоска издала гортанный выдох, похожий на стон. Раф посмотрел на нее и увидел, что ее лицо побледнело, только на влажных щеках отражалось зарево костра. Он понял, что все происходящее было для нее пыткой – не следовало вынуждать Фоску идти на площадь.

– Пойдемте, – сказал он, взяв ее за руку.

Но она не сдвинулась с места и покачала головой.

– Я хочу остаться здесь до конца. Пока не остынет пепел.

Он отпустил ее. В дальнем конце площади вспыхнула драка между барнаботти и лояльными патриотами. Быстро вмешавшиеся в стычку французские солдаты потащили всех ее участников в тюрьму. Фоска не отрывала взгляда от пламени.

– Я никогда не обращала на это внимания, – сказала она. – Принимала за нечто данное… Флаги… Лев Святого Марка… Церемонии, традиции, наряды… Для меня это было одно нескончаемое, красивое карнавальное шествие. Яркое и веселое, но не имеющее отношения к реальности. Спектакль, рассчитанный на то, чтобы произвести впечатление на бедных и невежественных людей, на заграничных визитеров. Но в конечном счете это всем надоело и никого не впечатлило. Однако все продолжалось по-старому. В тот день в сенате вы очень точно сказали, что старая карга утверждает, будто она еще молода, и верит в это, поскольку никто не осмеливается ей перечить.

– Это правда, – сказал Раф.

«Но можно ли считать ужасной такую милую ложь? – размышляла Фоска. – Дурно ли считать себя более значительным человеком, чем ты есть на самом деле? Сколько людей проживают мрачную, безрадостную жизнь, утверждая, что они что-то значат, что нужны, что их любят?»

– Все знают, что это ложь, но им нужно, чтобы эта ложь жила.

– Ложь никому не нужна, – сказал Раф. – Ложь – это костыль. Здоровому человеку костыль ни к чему.

– Не согласна, – вздохнула она. – Теперь мы свободны, освобождены. Все – евреи, дворяне, буржуазия. Но какой ценой? Крахом иллюзии.

Раф думал о тете Ребекке, у которой он побывал во второй половине дня. Это было его первое посещение дома Лии после того, как они поссорились и он ударил ее. Лиу, однако, он не встретил. Он опустился на колени перед постелью тети и сказал ей, что теперь она свободна, что в город вошли французы и что ворота гетто раскрыты настежь. Она не поняла его. Ее охватила дрожь, и она попросила принести еще одно одеяло. Он повторил свои слова, но она напомнила ему, чтобы он поспешил домой, поскольку после захода солнца ему не разрешается появляться на улице.