Маска юности
Шрифт:
– Это звучит чересчур приторно и романтично даже для меня, семнадцатилетней девчонки. От вас я такого не ожидала, – покачала я головой. – Но шоколад я всё-таки сварю.
А через каких-то двадцать минут мы всё же оказались в гостиной у камина. Оливер зажёг его даже несмотря на моё презрительное фырканье. Честно говоря, я изображала ершистого подростка недолго. За окном раздались первые раскаты грома, забарабанил по окнам дождь, и тёплое пламя пришлось как нельзя кстати.
Я устроилась на пушистом ковре и протянула руки к огню. Я всегда мечтала о дровяном камине, считала его единственно
Рядом со мной на пол уселся Оливер.
– У вас в Нью-Йорке был камин?
– Был. Декоративный. Маме нравится камин, как украшение интерьера, но она ужасно боится открытого огня. Пожар и всё такое. Наверное, поэтому она и не готовит толком. А я вот не боюсь. И с плитой, наверное, поэтому дружу.
– Кажется, у тебя интересная мама. И такая молодая…
Ой-ой! Честно говоря, я не думала, что Оливер захочет обсудить со мной мою маму и меня. Совсем ты, Саманта, расслабилась. Тебе даже ответить на это нечего. Не подготовилась ты, девочка, не подготовилась!
– Это многие говорят, – усмехнулась я. – Хороший уход творит чудеса!
– Не сомневаюсь, – улыбнулся мужчина. – Если не секрет, сколько ей лет?
– Мистер Мёрфи, а вы в курсе, что задавать такие вопросы женщине неприлично? – я строго на него посмотрела. Но увидев его виноватое лицо, рассмеялась. – Тридцать пять. Все так удивляются, когда узнают об этом. Зато я уж точно знаю, к чему приводят ранние браки и ранние дети.
– И к чему же?
– К тому, что твои одноклассники будут говорить: «У тебя такая горячая мамочка, Баркер! Я б ей вдул!» Фу! – сморщилась я. – Но со временем ко всему привыкаешь.
– У твоей мамы очень знакомое лицо. Мы не могли встречаться раньше? – Оливер очень хотел выведать что-то о моей семье и поэтому решил зайти с другой стороны.
– Наверное, только если вы делали дизайнерский ремонт. Или учились в Гарварде.
– Учился, – кивнул он. А я выругалась про себя. Придумывать на ходу детали жизни несуществующей матери оказалось не так просто, как я думала.
– В школе дизайна?
– Нет, конечно. И она старше меня. Она уже выпустилась к моменту моего поступления. Значит, точно не университет. Ладно. Может быть, и не встречались. А чем занимается твой отец?
– Он архитектор, – ответила я, внутренне грустно вздохнув. Оливер не отстанет. Будет задавать тысячу и один невинный вопрос, которые часто возникают у взрослых к друзьям их детей. И по крупицам пытаться наскрести ответ на вопрос, почему я так напоминаю его старую знакомую. Собственно, именно так он и поступил.
– У тебя отличная семья, Саманта, – подвёл итог своему допросу мужчина. – Мне вот с дружной семьёй не слишком повезло.
– Правда? – Я искренне удивилась. В моей памяти о его проблемах с родителями ничего не сохранилось.
– Знаешь, по прошествии лет ты на многие вещи начинаешь смотреть по-другому. После школы ты уезжаешь в колледж, отрываешься от семьи, и порой понимаешь, что люди, с которыми ты много лет жил в одном доме на самом деле не родные. Просто родственники по крови. У вас нет общих интересов, вам скучно и тягостно общество друг друга. Родители тобой недовольны, братья и сёстры
Он замолчал и хмуро смотрел на огонь. Видимо, не у одной Саманты Коул за плечами сложное детство. Но у меня была мама – спасительная соломинка, которая не позволяла забывать, что меня всё же любят. А Оливеру не так повезло. И он прав, его сестра совершает ровно те же ошибки. Она идеальная мать идеального сына. Всё остальное не имеет никакого значения. Даже если эта идеальность портит жизнь её ребёнку.
Пауза затягивалась. А я не знала, как должна себя вести. Что может сделать ребёнок, после такого признания взрослого?
– У папы большая семья, – тихо начала я. – Он не первый, долгожданный, и не последний, самый любимый. Он просто средний. Третий сын. И ему недоставало любви. Я долгое время не понимала, почему он так говорил. Ведь его мама всегда была моей любимой бабушкой. Ласковой, заботливой. Но теперь я понимаю папу лучше. Он ничем особо не выделялся в детстве на фоне своих братьев. И видимо, поэтому у родителей никогда не хватало на него времени и любви. А я была единственной девочкой среди внуков. Похоже, я заслужила бабушкино внимание своей уникальностью. Но у этой истории, на самом деле, хороший конец. Папа сделал выводы и любит меня так сильно, как только может. Все мои рисунки – в альбоме, посещал все мои концерты, дарил кучу подарков, миллион раз ради меня смотрел «Семейку Аддамс». Я ужасно её любила, но боялась смотреть одна. Порой его любви было даже слишком много для меня одной. Я брыкалась, ершилась. Глупая! Но чтобы понять это, мне потребовалось увидеть папу на больничной койке. Знаете, очень отрезвляет!
Легко догадаться, что в моём рассказе можно заменить пару переменных и получить жизнь моей мамы. Стоило мне начать вспоминать о ней, и словесный поток было не остановить. Я так давно её не видела. И так соскучилась!
– Я и не думал, что современные дети такие рассудительные, – удивился Оливер. – Послушав тебя, никогда бы не подумал, что разговариваю с семнадцатилетней девушкой. И никогда бы не подумал, что ты любишь такие старые фильмы! Ему в моём детстве было кучу лет, а в твоём и подавно.
– Ну что поделать, любовь к старым фильмам у нас семейное, – улыбнулась я.
– Кстати, была у меня одна знакомая с такой же любовью к Аддамсам, – взгляд его потеплел. А я грязно выругалась про себя. Я опять прокололась. Так по-глупому! Саманта, пора уже усвоить, что у Мёрфи память суперкомпьютера!
– Как поживает ваша невеста? – чтобы отвлечь Оливера от неудобных мне воспоминаний, я выбрала самый идиотский вопрос. – Скучает, наверное, без вас.
Я ожидала, что мужчина улыбнётся и радостно расскажет, что-нибудь о ней. Но добилась совершенно обратных результатов. Он вновь помрачнел.