Маска ночи
Шрифт:
Все то время, пока Шекспир искал Хью Ферна, а потом монашеское одеяние, со сцены доносились приглушенные женские крики. Это были голоса кормилицы и Джульетты, точнее, Томаса Поупа и юного Питера Пирса, когда первая говорит последней, что ее кузена Тибальта убил ее возлюбленный Ромео. Кормилица пытается утешить Джульетту. А теперь священник должен утешить Ромео.
Стоя внизу, задрав голову, я смотрел, как Шекспир вышел на сцену через будку, и услышал, как он слегка изменил свою реплику – «Ромео, выйди и поговори с Лоренцо», –чтобы публика могла понять, кто он такой. Думаю, они догадались,
Госпожа Давенант уже исчезла. Я не знал, ушла ли она смотреть пьесу или еще куда. Я вернулся к скамье и приготовился просидеть там всю трагическую развязку «Ромео и Джульетты». То, что только что произошло у меня перед глазами, сбивало с толку. Дело не в том, что Шекспир взял на себя роль брата Лоренцо в середине представления. В конце концов, это с самого начала была его роль, доктор Ферн всего лишь заменял его на один спектакль, а Шекспир всего лишь следовал древнейшему долгу актера – выйти на реплику. Нет, в тупик ставило другое: что же случилось с добрым доктором?
Дождь прекратился, но воздух был влажным. Вот вам и залитая солнцем Верона! Меня, в тонкой, пропитанной кровью рубашке, пробрала дрожь – не только от холода. Разумнее было бы пойти и поискать мой камзол в кладовке, но я находился в том инертном состоянии, когда двигаться не хочется даже для избежания неудобства.
Вместо этого я смотрел и слушал.
Со своего места я наблюдал, как мои товарищи поспешно выходят на сцену и уходят снова, и слушал обрывки фраз, когда печальная история о молодых влюбленных постепенно подходит к концу. Двойная смерть в семейном склепе Капулетти. Появление герцога Эскала и обеих враждующих семей на месте трагедии. Последняя реплика герцога, когда он обрекает оставшихся в живых Монтекки и Капулетти жить с тем, что, хотя и косвенно, принесла их ожесточенная вражда.
Пока что – все хорошо… или все плохо.
А потом толпа во дворе «Золотого креста» захлопала в ладоши. Искренние рукоплескания, согревающие сердце любого актера, как луч солнца в этот серый, дождливый полдень.
Когда стихли аплодисменты, где-то над моей головой из галереи грянула музыка, и «Слуги лорд-камергера» – все, и живые и мертвые к концу пьесы, – вышли и пустились в пляс, чтобы развеять печаль. Доски трещали, и воздух звенел от воплей и гиканья.
Мои ноги почти подпрыгивали в такт. Я умирал от желания быть там, вместе с ними. Я чувствовал себя одиноким.
Хотя не совсем.
Потому что передо мной вдруг появился слуга доктора Ферна, Эндрю Пирман.
– Вы не видели моего хозяина? – Выражение его лица было близко к панике. – Я везде его искал.
– Мои люди тоже. Он не вышел во второй половине.
– Пожалуйста… Мастер Ревилл… все-таки вы видели его?
Во второй раз менее чем за полчаса я указал на крытый коридор слева от себя. Во второй раз я дал тот же ответ:
– Некоторое время назад я видел, как он входил в одну из тех комнат. Не знаю зачем.
Пирман тут же сорвался с места. Я позвал его, не беспокоясь о громкости своего голоса. Ничто не могло перекрыть музыку и шум танца.
– Но там никого нет. Бесполезно. Дверь заперта. Я смотрел, как Пирман отчаянно толкает и дергает за ручку дальней двери, но та не
Звуки рожков и барабанов над головой, топот ног и приветственные крики толпы все нарастали, пока не заполнили собой двор таверны. За сценой тем временем разворачивалась другая драма. Она отличалась от взволнованных вопросов Шекспира о Хью Ферне. Шекспир тревожился, потому что доктор должен был появиться на сцене, но его нигде не было. Он боялся за пьесу больше, чем за своего друга. Но на лице Эндрю Пирмана я читал неподдельное волнение – даже нечто большее, чем волнение.
Он приподнялся, чтобы заглянуть внутрь через маленькое отверстие. Он проделал это несколько раз, но ясно было, что много увидеть он не мог. Пирман был несколько ниже меня. Он посмотрел на меня.
– Помогите мне, – сказал он.
Я нехотя встал. Как будто предчувствовал, что должно было случиться дальше. Хотя нет, не совсем так. Но я знал, что ничего хорошего ждать не приходится.
– Там кто-то есть, лежит на полу, – сообщил Пирман. – Взгляните.
Я поднялся на цыпочки и, прищурившись, стал вглядываться в огражденное решеткой пространство. Зная, что я ищу, я увидел на полу что-то, что могло быть и телом, но при таком скудном свете сложно было утверждать. Вероятно, это была всего лишь куча небрежно сваленной одежды. Все же я почувствовал, как желудок у меня сжался.
– Может, вы и правы, – сказал я.
– Боюсь, что так, – сказал он.
Его лоб блестел от пота. Он настойчиво забарабанил в дверь, не переставая звать: «Доктор Ферн! Доктор Ферн!»
Дверь была хлипкая – а там, где доски повело, даже зияли щели, – но держалась прочно.
– Может, ее закрыли на засов изнутри? – предположил я.
– Но здесь есть замочная скважина, – возразил Пирман.
При всей своей обеспокоенности соображал он куда лучше меня. Ну да, вы могли бы врезать замок вместе с засовом для пущей уверенности, но вы бы не поставили засов внутри кладовой, где нет иного выхода. Зачем?
Пирман отошел от двери на пару шагов. Я решил, что он собирается броситься на нее всем весом, но он жестом подозвал меня, как будто ожидал, что это сделаю я.
– Мы должны позвать Оуэна Мередита, хозяина, – сказал я. – Это его собственность. У него наверняка есть ключ.
– Я боюсь за доктора Ферна, – ответил Пирман, глядя на меня с подозрением, как будто я каким-то образом был ответствен за нынешнее положение дел. Странным образом вторя словам Шекспира, произнесенным некоторое время назад, он сказал: «Нужда заставит», разбежался и обрушился плечом на дверь. Дерево задрожало, но выдержало.
Я по-прежнему был за то, чтобы пойти и привести Мередита, но Эндрю Пирман уже возился с досками около замочной скважины. Он втиснул пальцы в щель, а затем и всю руку, согнул ее и ухватился за кусок обшивки с другой стороны, высунув пальцы. Он принялся дергать доску из стороны в сторону. Кровь прилила к его лицу, а на руке выступили вены. Наконец ему удалось с громким треском отщепить большой кусок дерева. Пирман вынул его и протянул мне. Я осторожно положил его на каменный пол коридора. В то же время что-то в уголке сознания не давало мне покоя. Возможно, меня беспокоил незначительный вред, причиненный собственности хозяина гостиницы. Что ж, если помощник доктора имел серьезные основания так поступать, то, без сомнения, доктор или кто-нибудь еще сумеет возместить ущерб.