Маска Черного Тюльпана
Шрифт:
Если она закроет глаза… если она позволит себе отдаться пожатию его рук… если сделает один шажок…
Он может уйти и не разговаривать с ней еще семь дней.
Генриетту словно окатили холодной водой. О нет, подумала она, отшатываясь — от притягивающих ее рук Майлза и от своих собственных желаний. Она не станет снова играть в ту же самую игру. Он хочет, чтобы все было по-прежнему? Отлично. Он установил правила, пусть их и придерживается.
— Нет.
Резче, чем требовалось, Генриетта вырвала руку.
Майлз заморгал, как выходящий из транса человек, и уставился на свои пустые руки, как будто никогда их раньше не видел.
— Нет? — эхом отозвался он.
— Нет.
Наконец-то ее слова привлекли его внимание. Майлз резко поднял глаза. Он даже не потрудился откинуть назад вечно падающую на лоб прядь волос. Он просто долго, потрясенно смотрел на Генриетту.
— Ты действительно этого хочешь?
— При чем здесь мое желание, — свирепо отрезала Генриетта. — Просто так оно и есть.
Майлз выпрямился, надев маску безразличия. Сунул руки в карманы, прислонился к столу и поднял брови.
— Ну, значит, так тому и быть.
Генриетта не осознавала, как сильно хотела услышать возражение, что-нибудь вроде «вообще-то вся эта дружба — полная ерунда, и на самом деле я страстно тебя люблю», пока не услышала согласия. Как она могла подумать, будто Майлз готов покориться ее сомнительным чарам? Даже если бы она голой станцевала перед ним менуэт, он всего лишь хмыкнул бы.
Отгородившись сложенными на груди руками, Генриетта глубоко вздохнула.
— Да, — натянуто произнесла она, изо всех сил стараясь не расплакаться. — Полагаю, да.
Не дожидаясь ответа, Генриетта повернулась и демонстративно покинула кабинет, шагая очень сосредоточенно. Она не обернулась.
Глава двадцать четвертая
Шарады: хитрая игра в обман, устроенная опытным тайным агентом.
— А отсечение руки не слишком ли крайняя мера, моя дорогая?
Миссис Кэткарт безмятежно посмотрела на Амели: они сидели за чайным столом.
— Да, но сможет ли французский агент застрелить вас, если у него не будет руки? — возразила Амели. — Думаю, нет. Еще печенья?
Дамы удалились в Розовую комнату, оставив джентльменов наслаждаться послеобеденным портвейном. Они являли собой обманчиво очаровательную семейную сцену, думала Генриетта. Амели, чьи темные кудри убраны под повязку из золотистого шелка, выполняет обязанности хозяйки чайного стола, разливая по изящным, расписанным розами чашкам янтарного цвета напиток. Сидящая рядом с ней мисс Грей, темные волосы которой зачесаны назад с той же суровой простотой, какая отличает ее серое платье без всякой отделки, молча, ловко подставляет чашки под не очень ровно льющуюся из чайника Амели струю. Напротив них, на маленьком диване, — уютная миссис Кэткарт. В старомодном платье из толстой ткани с цветочным узором и широкими декоративными вставками по бокам, со щеками как печеные яблоки — она воплощала собой тип сельской матроны, готовой пользовать страждущих травяными отварами, перевязывать разбитые коленки внуков и кормить супом заслуживающих этого бедняков прихода.
— Нет, спасибо, дорогая, — сказала миссис Кэткарт, покачав головой в белом чепце, когда Амели протянула ей блюдо с печеньем. Глядя на ее слегка наморщенный лоб, можно было подумать, что она обсуждает особенно сложный узор для вязания или волнуется за судьбу вышедшей замуж служанки. — Вы совершенно правы насчет того, что без руки стрелять трудно,
Амели с резким стуком поставила чайник.
— Но как тогда мы сможем его допросить?
Миссис Кэткарт подумала.
— И в самом деле, как? — пробормотала она, деликатно отхлебывая чай. — Действительно, как?
Амели беспокойно повернулась в кресле, чтобы посмотреть в окно, в котором отразилось ее нетерпеливое лицо.
— Не понимаю, почему Ричард не позволил нам пойти за ним, — посетовала она с досадой.
Верность семье вывела Генриетту из задумчивого молчания.
— Мы не можем рисковать школой, — объяснила она, кажется, в тысячный раз.
Прошлым вечером после столкновения с Майлзом Генриетта собрала разбежавшиеся мысли и напомнила себе, почему, собственно, она шастала в темноте по дому, и объявила брату о появлении монаха-призрака. На войне не до таких глупостей, как разбитые сердца; и хотя мир словно бы разлетелся вдребезги, когда в кабинете она вырвала у Майлза свою руку, во внешнем мире беспечно вставало и садилось солнце, планеты вращались по своим неизменным орбитам, а где-то в Суссексе замышлял злодеяние французский шпион.
Генриетта немного понежилась в лучах благородной самоотверженности. Девушка рисовала себя таинственной фигурой под вуалью, источником постоянной гибели французов и удивления и догадок дома.
— Разбитое сердце, знаете ли, — будут шептаться люди.
— Бессердечный негодяй… всегда так… Но пусть ее потеря послужит к выгоде Англии. А как она поймала Черного Тюльпана…
Призрачная болтовня оборвалась, и Генриетта скорчила себе рожицу. Совершенно невозможно представить Майлза в роли коварного соблазнителя, не больше чем ее — в роли трагической героини. И потом, она никогда не понимала, каким образом трагическим фигурам под вуалью удается чего-то достичь, когда у них постоянно пелена перед глазами. Неужели они не натыкаются без конца на столики? Но именно поэтому, решила Генриетта, из нее никогда не выйдет трагической героини. Над ней тяготеет проклятие логического ума.
Ее невестка, над которой проклятие логического ума не тяготело, обрадовалась известию о шпионе и ничего так не хотела, как броситься в парк — в маске и с пистолетом в руке.
Ричард не обрадовался.
Оттащив Амели от двери, Ричард заметил: погоня за шпионом только подтвердит все подозрения шпиона, если — охлаждая их пыл, добавил он — шпион вообще существовал. Ночная беготня по территории поместья с пистолетом в руке гарантированно убедит любого скрытого наблюдателя, что в Селвик-Холле есть что порасследовать.
— Но неужели ты не понимаешь, — заспорила Амели, — что, если мы его застрелим, некому будет расследовать!
Ричард сжал губы, обрывая звук, который мог бы оказаться ворчанием, если бы ему дали такую возможность.
— Мы не знаем, один ли он. Могут быть и другие. Ты готова так рисковать?
Не прошло и нескольких минут, как Ричард, несмотря на отсутствие плаща и маски, снова превратился в Пурпурную Горечавку, приказав выставить дополнительных часовых на территории и в старой норманнской башне. Предпочитая как можно дольше скрывать зловещую новость от остальных гостей, Ричард неохотно согласился провести большую часть запланированных на следующий день мероприятий. В конце концов стрельба по мишеням — самое обычное времяпрепровождение и не должна привлечь чье-то пристальное внимание, а разные странности поведения можно оправдать проведением пикника. Занятия с веревками отменили, к большому облегчению Генриетты. Она и без упражнений на весу, в нескольких футах над землей, с трудом сражалась с головной болью.