Маска Черного Тюльпана

Уиллиг Лорен

И в тот момент, когда Майлз подумал, что нет ничего более невыносимого, чем притиснутое к нему бедро Генриетты, проклятый экипаж качнулся. Другая приятная округлость девушки коснулась его левой руки. Затем Генриетта снова заерзала.

И Майлз понял — может быть и хуже. Много хуже. Он находился в том особом круге Дантова ада, предназначавшемся для застигнутых за похотливыми мыслями о сестрах их лучших друзей. По правде говоря, он не помнил, чтобы Данте особо выделял такой круг, но был уверен — он должен там существовать. Это было его наказанием: нечего останавливаться на некоторых

подробностях внешности Генриетты, на которых не следовало останавливаться. Подходящее наказание, мера за меру, грудь за грудь, мучайся теперь от ее близости, и хуже всего — он ну ничего не мог с этим поделать.

Пятиминутная поездка до Аппингтон-Хауса никогда не казалась ему такой долгой.

Майлз промычал что-то нечленораздельное, что Генриетта, давно привыкшая к особенностям мужского общения, поняла это как: «Плохо, у меня отвратительное настроение, но я не могу в этом признаться, поэтому оставь меня в покое».

Генриетта с грустью подумала, что знает причину его дурного настроения. Дело не в лошадях, не в поводьях, не в войне с Францией. Дело в ее нежелательном присутствии в фаэтоне, которое отделяет Майлза от соблазнительной маркизы и ее блуждающих рук.

Генриетта подчинилась бы и оставила его в покое — если бы существовал способ покинуть фаэтон, избежав прыжка и мучительной смерти под колесами, она это сделала бы, — но пока она лишь почувствовала, как что-то соскользнуло с ее окончательно онемевших пальцев и с глухим стуком упало на подножку.

Ох, это же ее ридикюль.

Не было никакой возможности незаметно до него дотянуться. Даже если бы ее правая рука не была зажата Майлзом, неприлично так наклоняться в открытом экипаже посреди оживленной улицы. С другой стороны, Генриетте не хотелось, чтобы сумочка там оставалась. А вдруг фаэтон резко вильнет и ридикюль свалится? Мама всю голову ей проест. Может, подцепить тесемки ридикюля ногой, а затем изящно подтянуть ногу к себе и тихонько и незаметно для окружающих снять с нее сумочку?

Генриетта начала шарить ногой по полу фаэтона. Конечно, было бы намного легче, если б она могла посмотреть под ноги, но юбки — ее собственные и маркизы — в любом случае заслоняли весь обзор.

Маркиза сделала какое-то замечание насчет весенних красот, и Генриетта, ощупывавшая носком ноги подходящую выпуклость, подала столь же банальную реплику. Несмотря на всю свою красоту, маркиза на самом деле невероятно скучная женщина. Может, рассеянно подумала Генриетта, водя ногой вокруг выпуклости, это все из-за ее красоты — ей никогда не требовалось прилагать усилия, чтобы быть интересной. Если б она могла убедить Майлза в ограниченности маркизы, не вызвав при этом безнадежного презрения… Но над этой задачей она подумает позже, а сейчас Генриетта окончательно уверилась, что нашла ридикюль, нужно только так повернуть его, чтобы просунуть ногу в тесемки. Но сумочка не двигалась.

Может, за что-нибудь зацепилась?

Да должны же где-то быть эти завязки! Генриетта принялась ощупывать верхушку сумочки.

Майлз подпрыгнул на сиденье.

Ой. Наверное, это был не ридикюль.

— Во имя всех святых, чем ты занимаешься? — взревел Майлз. Рядом взвилась на дыбы лошадь.

В проезжавших мимо экипажах повернулись головы. Дрогнули занавески на окнах.

Весь вид маркизы говорил, что она желала бы оказаться в каком-нибудь другом экипаже.

— Я уронила сумочку, — ответила Генриетта, слегка задыхаясь — Майлз приземлился прямо на нее. — И пыталась ее подобрать.

— Ногой? — Майлз сполз с колен Генриетты и отодвинулся как можно дальше в свой уголок фаэтона.

— Ты зажал мою руку, — рассудительно объяснила Генриетта, разминая затекшие мышцы.

Майлз опять издал непонятный звук. Генриетта не совсем поняла, как его истолковать.

— Я бы хотела теперь поехать домой, — злобно проговорила маркиза.

— Не волнуйтесь, вы следующая, — огрызнулся Майлз. Его резкий тон здорово поднял бы Генриетте настроение, если бы с ней он не объяснялся точно таким же голосом.

Майлз рывком остановил лошадей перед Аппингтон-Хаусом и выпрыгнул из фаэтона со всей живостью, на какую был способен. Схватил Генриетту за талию, буквально выдернул из экипажа и решительно поставил на землю перед ее домом. Потом нашел и выхватил из экипажа преступный ридикюль.

Приняв его от Майлза, Генриетта очень осторожно произнесла:

— Спасибо, что подвез.

Майлз выпрямился и одарил ее смущенной полуулыбкой. Сердце девушки дрогнуло и сжалось от противоречивых чувств.

— Все нормально, — сказал Майлз. — Увидимся вечером. Ты не опаздываешь?

Ну ничего себе, она постоянно забывает об уроке музыки. Бросив через плечо слова прощания, Генриетта взбежала на крыльцо Аппингтон-Хауса. Когда Уинтроп открыл ей дверь, девушка услышала, как тронулся фаэтон Майлза. Будем надеяться, он повезет маркизу прямиком домой.

Генриетта не позволила себе задерживаться на данной мысли. Бросила ридикюль на столик в холле и поспешила в музыкальную комнату. Арфа стояла в чехле — не у дел, рояль с его затейливо расписанной крышкой и позолоченными ножками хранил молчание. Синьора Маркони не было и следа.

Генриетта посмотрела на позолоченные часы на каминной полке. Обе стрелки деликатно указывали на цифру шесть. Она опоздала на полчаса. Вероятно, он устал ждать и ушел. Вот незадача! Только что приехавший с континента, Маркони был нарасхват, и Генриетта считала себя счастливицей, так как ей удалось договориться с итальянцем об уроках. И вот теперь из-за своих романтических бредней она, по-видимому, одним махом убедила в своем безумии Майлза и потеряла учителя пения. Генриетта застонала.

Раздраженно ворча, она выбежала в коридор.

— Синьор Маркони? — на всякий случай позвала девушка — учителя могли проводить для ожидания в гостиную.

Из малой столовой донеслось шуршание. С глубоким вздохом облегчения Генриетта помчалась по коридору и появилась в дверях, задыхаясь и не переставая говорить:

— Синьор Маркони? Простите, пожалуйста, я так опоздала! Я задержалась в…

Она осеклась. Чувство облегчения сменилось у Генриетты смущением, когда она обнаружила источник шуршания.

Одетый в черное синьор Маркони склонился над откинутой крышкой письменного стола, держа в обеих руках бумаги.