Маршалы Сталина
Шрифт:
Суда долго ждали, но прошел он очень скоротечно, за два дня — 24–25 августа 1950 г. О его обстановке легко составить представление по фрагменту протокола судебного заседания. Бывший маршал из последних сил пытался отбиться от вздорных обвинений в террористических намерениях и изменнических планах, настаивая, что все его разговоры были раздраженной «болтовней».
«Кулик:…Однажды я зашел к Гордову в гостиницу, где застал Рыбальченко. Во время выпивки Гордов и Рыбальченко резко высказывали свое недовольство службой и порядками в Советской Армии, и эти разговоры я разделял. Нужно прямо сказать,
12
Тогдашний военный министр.
Председательствующий:Значит, Гордов чувствовал, что он нечист и боялся своего ареста?
Кулик:Всего я не знал, что совершил Гордов, поэтому так я тогда и высказался. Дня через два-три нас всех троих вызвали к Булганину и в присутствии Василевского и Конева каждому в отдельности дали прочитать приказ о наших отставках. Когда я прочитал приказ, я заплакал и попросил Булганина, чтобы дали мне возможность уйти в отставку с пенсией. Булганин обещал доложить по этому вопросу Сталину, и через несколько дней я был вызван и мне объявили, что пенсия мне назначена в размере 90 процентов, отчего я воспрянул духом.
Когда я уже находился в отставке, я имел разговоры с Хейло и Рыбальченко, в которых мы допускали всякую антисоветскую болтовню. Я обвинял партию и правительство в том, что внимание правительства и партии обращается только на промышленность, а сельское хозяйство дошло до полного разорения и что у крестьян и колхозов забирается почти все подчистую, а крестьянам ничего не оставляют. Рыбальченко также высказался в очень злобной форме, что Советское правительство существует свыше 20 лет, но ничего хорошего для крестьян не сделало и не хочет идти ему навстречу. Когда Рыбальченко допустил это антисоветское высказывание, я ему заметил — ты, видимо, с ума сошел, ведь за такие высказывания тебя исключат из партии. Рыбальченко на это ответил: «Пусть исключают, что мне дает партия?».
Председательствующий:Подсудимый Кулик, а об этих ваших антисоветских высказываниях вместе с Рыбальченко вы сообщили в Центральный Комитет партии?
Кулик:Нет, я не сообщил, и в этом я виноват. Кроме того, я считал, что у нас внутрипартийная демократия зажата и что карательная политика слишком жестка».
В своем последнем слове Кулик признал, что был «озлоблен против Советского правительства и партии»: «Я допускал антисоветские высказывания, в чем каюсь, но прошу меня понять, что врагом Советской власти я не был и Родину не предавал. Все время честно работал. Я каюсь и прошу суд поверить, что я в душе не враг, я случайно попал в это болото, которое меня затянуло, и я не мог выбраться из него».
Ни один из подсудимых свою вину в совершении этих преступлений
Тем не менее все трое подсудимых были признаны виновными. Военная коллегия приговорила их к расстрелу, и в тот же день приговор был приведен в исполнение…
Но история на этом не закончилась. В марте 1956 г. под влиянием разоблачений сталинщины ЦК КПСС поручил Генеральному прокурору СССР Руденко среди прочих дел проверить и дело по обвинению генералов Гордова, Кулика и Рыбальченко. Тогда-то и были вскрыты грубая фальсификация следственных материалов, «действенные» методы заплечных дел мастеров и необоснованное осуждение военачальников.
По представлению прокуратуры Военная коллегия И апреля 1956 г. прекратила дело в отношении Кулика и его товарищей по судьбе и реабилитировала их за отсутствием состава преступления.
28 сентября следующего, 1957 г. указом Президиума Верховного Совета СССР Кулик был посмертно восстановлен в званиях Маршала Советского Союза и Героя Советского Союза и в правах на государственные награды.
Вопреки надеждам, что получившему ордена что-что, а уж тюрьма точно не грозит, ему довелось испытать и то, и другое. Взлет к вершинам власти, почестям, званиям и орденам стал для Григория Ивановича лишь прологом к заключению в мрачном каземате и пистолетному выстрелу, глухо прозвучавшему августовской ночью 1950 г.
ЖУКОВ
…Я поднялся… и строевым, шагом вышел из зала…
Июньская Москва еще была погружена в ночную тьму, когда на «ближней» даче Сталина в Кунцево раздался телефонный звонок. Звучал он долго, непрерывно, вырывая из объятий крепкого сна начальника управления охраны Н. С. Власика.
— Кто говорит?
— Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.
— Что? Сейчас?! Товарищ Сталин спит.
— Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война.
«Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин, — читаем в воспоминаниях маршала Жукова. — Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.
— Вы меня поняли?
Опять молчание.
— Будут ли указания? — настаиваю я.
Наконец, как будто очнувшись, И. В. Сталин спросил:
— Где нарком?
— Говорит по ВЧ с Киевским округом.
— Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро».
Так маршалу Жукову запомнились первые минуты начавшейся войны с Германией. Войны, значительный груз ответственности за исход которой он принял на себя. Войны, которая принесла ему славу выдающегося, признанного во всем мире полководца и — одновременно — стала прелюдией несправедливых поступков со стороны властей предержащих.