Маршал Конев
Шрифт:
— Вот теперь яснее стало, — сказал Конев. — Выходит, надо готовиться к борьбе с хотя и ослабевшим, но всё ещё сильным противником.
Да, пока ещё сильным. И озлобленным неудачами. Так я по своему, мужицкому, разумению считаю.
Конев пристально посмотрел на бойцов. Спросил их:
— Поддерживаете мнение старшего сержанта? Так же думаете или иначе?
— Да, думаем так же. Силён ещё немец. Хоть и намяли мы ему бока, но он ещё здорово кусается. Ко всему надо быть готовым.
— Вот это правильно. Ну, а слабые-то стороны у него есть? — спросил Конев. — И их ведь тоже надо учитывать.
— Есть, значит, и слабинки, — ответил без задержки старший сержант. — Как не быть им! Я так скажу, товарищ маршал: очень стал
— Верно!
— Правильно!
— Это уж точно!.. — выкрикивали бойцы.
Долго беседовал маршал с солдатами, а потом, отпустив их, сказал командиру дивизии:
— Отправимся-ка мы на ваш наблюдательный пункт. Хочу лично взглянуть на позиции противника, на конфигурацию местности...
На наблюдательном пункте комдива маршал долго не задержался. Решил подойти ещё ближе к переднему краю — в полк, а потом и в батальон. В ответ на предупреждение об опасности строго сказал:
— Я сам знаю, как надо поступать и где надо быть. Запомните, товарищ полковник: чтобы иметь как можно более полное представление о противнике и его укреплениях, следует хорошо изучить впереди лежащую местность, по которой придётся наступать, облазить на животе весь передний край, всё увидеть своими глазами, всё прощупать и измерить. Вот тогда будете воевать не вслепую, а со знанием дела, с учётом всех плюсов и минусов. Только так, и не иначе.
Тут сказывался многолетний и большой практический опыт Конева. Он высоко ценил роль морального фактора, состояние духа бойцов и командиров, внимательно относился к их нуждам и запросам. Непременным условием успеха в проведении даже маленькой боевой операции считал глубокое и всестороннее знание противника.
Вернувшись на командный пункт 60-й армии к генералу Курочкину, маршал вновь потянулся к карте:
— Как думаете, Павел Алексеевич, на каком направлении лучше нанести главный удар?
— Нам, конечно, будет приятно, если главный удар вы спланируете на нашем, Львовском направлении, — с достоинством ответил Курочкин и тут же добавил: — Тогда и сил нам подбросят, и внимания окажут побольше.
— Но местность тут слишком холмистая, — спокойно и тактично высказал сомнение Конев. — Держать нас здесь противнику будет просто и удобно: каждая высотка — это его опорный пункт.
— Но и немцы ведь так считают. Поэтому нашего удара они, думаю, на этом направлении не ждут. В этом известный плюс.
— Не ждут, говорите? А новая дивизия из Польши? — Конев усмехнулся. — Разве это не говорит о том, что они готовятся встретить нас здесь, Павел Алексеевич?
— Всё, разумеется, надо ещё раз обдумать и взвесить, — ретировался Курочкин.
Конев обоими локтями опёрся о карту, обхватил лоб руками, наклонился ещё ниже, но в ответ Курочкину ничего не сказал. Про себя же подумал: «А что, если организовать два удара? Один — на Львовском направлении, а другой — на Рава-Русском. Сил, понятно, на каждом направлении будет поменьше, чем если всё вложить в один кулак. Но зато резервы противника свяжем по рукам и ногам. Не будет он знать, куда метнуться. А немец этого не любит: ему нужна определённость. Ясность. Тогда он действует яростно. А если нет ясности, то...»
С этими мыслями маршал и уехал на свой командный пункт. Предстояло ещё побывать в армиях у генералов Гречко, Гордова, Москаленко.
3
Наташа Круглова, медицинская сестра госпиталя, в котором лечился Николай Паршин, никак не предполагала, что этот молоденький веснушчатый лейтенант сыграет такую значительную роль в её судьбе. Вскоре после отъезда Николая на излечение поступила новая партия раненых, и на Наташу навалилось столько срочных забот и тревог, что она сначала напрочь забыла о своём недавнем подопечном. В её переполненной палате лежал сильно обожжённый танкист. Он метался в бреду, срывал повязки, всё порывался встать и уйти. Наташе приходилось дежурить у его койки по ночам, успокаивать его, и к утру, совершенно измученная, она еле держалась на ногах. Но молодость брала своё, и, умывшись студёной водой из протекавшего на территории госпиталя родникового ключа, Наташа вновь была бодра, энергично и умело исполняла нелёгкое медсестринское дело. Но однажды ночью, когда танкист задремал, она тоже уснула, сидя на стуле у его койки. И приснился ей лейтенант с опечаленным лицом. Он держал в руках залитый кровью конверт и тщетно пытался разобрать адрес девушки, приславшей ему на фронт письмо...
Наташа подивилась этому сну, рассказала о нём своей, подружке, разбитной и весёлой Клавке Чёрных, спросила даже, к чему такое снится.
— Пустое, — решительно заключила Клавдия. — По молодости это у тебя. Каждого раненого жалеешь, любую боль их к сердцу близко принимаешь — вот и снятся тебе всякие лейтенанты. Особенно молоденькие, — добавила она с лукавой усмешкой.
Наташа вроде бы успокоилась, но потом вспомнила, как писала она письмо за раненого лейтенанта, не владевшего правой рукой, какие тёплые слова находил Николай для своей любимой девушки. И ей захотелось, чтобы именно такие слова были сказаны и ей. Конечно, раньше, когда девушка ещё училась в школе, а потом на курсах медицинских сестёр, не обходили её вниманием. Восхищались стройной фигурой, хорошеньким личиком. Говорили всякие нежности: «Какая у тебя милая улыбка!» или «Какие выразительные, умные глаза!». Но она обычно не обращала на подобные комплименты никакого внимания. Но сейчас многое изменилось. Прежде, когда Паршин лежал в этой палате, она обращалась к нему как ко всем, поступавшим на излечение: просто «больной». А теперь, возвращаясь в мыслях к тому времени, называла его Коленькой. И это казалось ей совершенно естественным. Ведь называл же он её Наташенькой или сестричкой. Что ж плохого в том, что она тоже сейчас обращается к нему ласково. Ведь никто, даже он, об этом не узнает.
Изо дня в день занималась Наташа своей обычной работой: делала перевязки, кормила с ложечки тех, кто сам не мог есть, сидела по ночам около тяжелораненых, успокаивала и облегчала своим присутствием их страдания. Больные частенько заглядывались на неё, произнося ласковые слова: «Сестрёнка, какая ты молоденькая да пригожая! И посмотреть на тебя приятно, и побеседовать с тобой радостно...» Она не возражала, не запрещала им так говорить, а молча слушала, посерьёзнев, как бы давая понять, что ей не до всяких там сантиментов, у неё серьёзное дело: вместе с врачами ставить на ноги и возвращать солдат здоровыми на фронт. Иногда же, под настроение, она улыбалась и отвечала: «Скажете тоже!» Но сейчас эти искренние признания немощных людей стали ей особенно приятны. Может быть, потому, что, как ей казалось, говорят их не эти раненые, которые лежат сейчас в палате, а тот, кто уже давно уехал на фронт, — он, Коленька...