Мародер
Шрифт:
Я хотел встать, расплатиться и уйти, как вдруг заметил идущего вдоль игральных автоматов блюстителя стабильности, за которым волочилась опалесценция флуктуационного следа. Среднего роста, в неброском сером костюме, невыразительной внешности; его можно было бы считать неприметным человеком, если бы не серое, нездорового цвета лицо. Усталой походкой он прошел мимо азартной дамы, бросил на нее равнодушный взгляд и направился к бару.
Только его мне и не хватало! Я отвернулся, отпил из бокала и сделал вид, будто с интересом рассматриваю
– Что будете заказывать? – подошел к нему Сережа.
Блюститель подумал, затем сказал:
– Стакан воды.
– Минеральной, с газом, без?
Блюститель снова подумал и проронил:
– Из-под крана.
С невозмутимым видом бармен набрал воду из-под крана, поставил на стойку. Затем склонился к клиенту и сказал:
– За счет заведения.
Как всегда иронии в его голосе не чувствовалось. Сплошное понимание.
Я скосил глаза на соседа. Его лицо было непроницаемым, и только в уголках губ угадывалось нечто вроде усталой брезгливости. Будто весь мир вокруг был помойкой, но он настолько к этому привык, что устал морщиться. Неспроста блюститель стабильности сел рядом со мной, ох неспроста…
Он полез в карман, достал большую темно-коричневую таблетку, бросил в стакан, взял со стойки пластиковую соломинку и перемешал. Таблетка растворилась, и в стакане образовалась вязкая зелено-серая жижа, наподобие болотной тины. Разве что сероводородом не запахло.
Впервые я увидел, как по лицу всегда корректного Сережи скользнула тень брезгливости.
– У меня больная печень, – предупреждая вопрос бармена, сообщил блюститель, и Сережа, пожав плечами, отошел в сторону.
Блюститель отхлебнул жижу из стакана, причмокнул, покосился на меня и спросил:
– Пиллиджер?
Я повернулся и посмотрел ему в глаза, прикрытые контактными темпоралитовыми линзами, без которых не увидеть флуктуационный след.
– Таймстебль? – в свою очередь поинтересовался я.
Он снова отхлебнул из стакана, снова причмокнул и утвердительно кивнул:
– Пиллиджер…
Определенно заметил на моих глазах такие же, как у себя, темпоралитовые линзы.
Я не остался в долгу, отвернулся и с не меньшей уверенностью констатировал:
– Таймстебль.
– Ну и как здесь живется пиллиджеру? – равнодушным тоном спросил таймстебль.
– Отлично, – развязно заявил я. – Живу, не тужу, вот пивко с икоркой попиваю. Не желаете отведать?
Я пододвинул к нему блюдце с красной икрой.
Таймстебль глянул на икру и содрогнулся. Будь она засохшей, сморщенной, покрытой зелено-черной плесенью, он бы мог рискнуть ее отведать. В таком же виде она для него смертельный яд. Как и чистая вода. Других в службу стабилизации не берут, чтобы не было искушения остаться. Знай гурман Сережа о кулинарных пристрастиях клиента, его
– Нехорошо… – укоризненно покачал головой таймстебль. – Блюстителя стабильности не уважаешь…
– Я закон не нарушаю, – возразил я. – Когда был там, не обижался, что меня реликтом обзывают.
– Тогда почему ты здесь? – сощурился таймстебль.
– У нас с вами метаболизм разный, а я люблю вкусно поесть. Здесь много доброй еды.
Он косо глянул на блюдце с красной икрой и поморщился.
– Чтобы вкусно есть, нужно что-то иметь, – заметил он. – Много нахапал?
– Сколько ни нахапал, все мое. Знаете поговорку: «Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным»? Бедным я уже был и больше не хочу.
Он покосился на меня, смерил взглядом сверху донизу.
– Судя по флуктуационному следу, я бы не сказал, что ты богат.
– Жить в роскоши – значит, ярко светиться, – парировал я и был прав на все сто как в прямом, так и в переносном смысле.
– Вижу, – равнодушным голосом согласился таймстебль. – Ты пиллиджер аккуратный. Но ты зацепил меня иронией, а я злопамятный. Теперь с тебя глаз не спущу.
Я пренебрежительно повел плечами, но внутри похолодело. Дурак, зачем иронизировал? Они же нас, реликтов, за людей не считают… Низший сорт, по их понятиям. Хлебнув свободы, я опьянел и начал выкобениваться, забыв, что здесь нужно быть ниже травы, тише воды. Это непростительно. Крупный сдвиг, за который полагается вытирка, я, понятное дело, не допущу, а вот мелкие прегрешения, за которые полагается высылка обратно, таймстебль всегда может инкриминировать. А я назад не хочу, уж лучше вытирка.
От игральных автоматов донесся торжествующий женский вскрик, загрохотала бравурная музыка, и в поддон лавиной джекпота посыпались жетоны.
Я обернулся. Престарелая дама в экстазе несказанного счастья выгребала жетоны из поддона и ссыпала их в сумочку. Вокруг ее фигуры яркими радужными переливами полыхал флуктуационный след. Еще одна дура засветилась…
– Напрасно вы со мной так, – примирительно сказал я таймстеблю, – не я, во-он ваш клиент.
Таймстебль посмотрел на «счастливицу», кивнул головой.
– Мой клиент, – согласился он. – Но и ты, Егор Николаевич, никуда от меня не денешься.
Неторопливыми глотками он допил свою гадость, встал из-за стойки и побрел прочь в противоположную сторону от ополоумевшей от счастья дамы. Действительно, не арестовывать же ее у всех на глазах? Местные могут неправильно понять. Быть может, даме так и не доведется услышать приговора – закон о вытирке позволяет проводить операцию без согласия нарушителя стабильности, только на основании зафиксированной флуктуации выше пятого порядка. А дама «светилась» не меньше, чем на шестой-седьмой.