Маркус
Шрифт:
— То есть мне поддаться чувствам? — Давыдов нарочно путал бедолагу, однако тот уверенно держался выбранного курса.
— Чувства — это сложный алгоритм самообучающейся системы. Я могу анализировать их через призму нейрохимических реакций, паттернов поведения и эмоционального отклика, однако не уверен, что в данном случае можно принять рациональное решение, руководствуясь столь изменчивой переменной, как чувства.
— Ты всё ещё мыслишь, как машина, — разочарованно заключил Марк.
— Я руководствуюсь логикой, в то время как человеческое сознание способно игнорировать или подавлять
Марк задумался, а не потому ли ощущал отстранённость всякий раз, когда Амина пробовала задеть его за живое. Он тем самым защищался?
— Давай обсудим вопросы этики. Могу ли я игнорировать факт наличия сына?
— Этика — это система алгоритмов принятия решений, основанная на культурных и социальных нормах, — как всегда решил поумничать сверхинтеллект. — В данном случае мы наблюдаем конфликт между алгоритмами верности семейным ценностям и стремления к личному счастью.
Система явно плохо понимала, в какой стороне находятся мухи, а в какой — котлеты. Верность и стремление к счастью ассоциировались у него с Элей, они вовсе не конфликтовали.
— И как это разрешить? — спросил он, не особо нуждаясь в ответе.
— Наиболее эффективный путь — интеграция всех данных в единую систему. Необходимо учитывать как логические, так и эмоциональные параметры.
На этом разговор можно было считать оконченным. Марк уже вычленил ядро советов, поступивших от бездушного существа: интеграция всех данных в единую систему, создание гибридной модели; выражаясь простым человеческим языком, жестянка рекомендовала ему свалить всё в кучу и посмотреть, что из этого выйдет. Хорошо решение, ничего не скажешь. Сидеть на попе ровно, авось само как-нибудь разрулится.
План по упорядочиванию хаоса возник в мозгу внезапно, как вспышка молнии на грозовом небосклоне. Марк скинул ноги со стола, поблагодарил тёзку за помощь и поднёс телефон к уху.
— О, привет трудоголикам! — живо отозвался Гена.
— Когда ты собирался рассказать мне о жене и сыне? — с места в карьер начал Давыдов, мгновенно закипая от ярости.
— Черт, эта припадочная и до тебя добралась? — вмиг растерял свой лоск приятель.
— Добралась. Я жду ответ на свой вопрос.
— Понимаешь, старик, я вовсе не собирался рассказывать тебе о них. Точнее хотел однажды, но к тому времени у тебя уже появилась Эля…
— Не приплетай сюда Элю! За два года ты не нашел пары минут, чтобы сказать, что в прошлом у меня была семья? Это так сложно?
— Ты, правда, хочешь выяснять это по телефону? — Гена отчаянно пытался свести разговор на нет.
— Поверь, лучше тебе отвечать на мои вопросы сейчас. При личной встрече спрашивать я буду иначе.
— Это как? — полез в бутылку Самойленко.
— Это больно, — зло пообещал Марк. — Могу перефразировать специально для тебя. Как тебе такой вариант: я планирую инициировать процесс принудительной физиогномической коррекции, или же предложу тебе подвергнуться процедуре реорганизации твоей лицевой архитектуры. Смекаешь, куда клоню?
— Смекаешь, — проворчал Гена. — Нет, мне было несложно рассказать тебе о прошлом. Я не видел в этом смысла. Они похоронили
— Научились жить дальше? — безмерно удивился Марк. — Ты видел её, Амину то есть, видел? Она мало похожа на человека, который живёт дальше.
— Не видел, — честно признался отъявленный лгун. — Со дня твоих похорон не видел её. Все бумаги ей передавал юрист.
— Какие бумаги?
— Поддельное свидетельство о смерти, документы о назначении пенсии по потере кормильца для пацана, тоже фальшивые, разумеется. Бумаги на квартиру, вот они были настоящими. Я погасил вашу ипотеку.
— Аплодирую твоему благородству, — ехидно отметил Марк. — Что за пенсия такая?
— Ее назначают детям, оставшимся без попечения одного из родителей…
— Да нет же, кто её выплачивает, раз свидетельство о смерти было фальшивым?
— Я…
— И в каком размере?
— Почти двадцать тысяч.
— Ты платишь моему ребенку двадцать тысяч в месяц?!
— И ежемесячно оплачиваю пребывание в частной клинике для твоей выжившей из ума тещи! — попытался отбрехаться Гена.
— Да ты просто рыцарь! Всего два слова избавили бы тебя от этой непосильной ноши: "у тебя семья". Мудак ты, Ген. Ты спал с ней?
Вопрос получился спонтанным. Ему не особо хотелось знать, запустил Гена лапы под юбку посторонней девицы или нет, просто таким способом Марк мог получить смутное представление о мотивации приятеля.
Тишина послужила красноречивым ответом.
— Так, может, в этом и кроется ответ, — задумчиво пробормотал Марк. — Ты с ней спал, а она не повелась на удочку альфа-самца, да? Очередной отказ ранил чувства?
Живо вспомнилась недавняя история об учительнице английского языка, имевшей наглость отшить ухажёра в школьные годы. Всего одна царапинка на сбруе Генкиного самолюбия, и тот в лепёшку готов был расшибиться, чтобы доказать обратное: все бабы в мире без ума от Самойленко. А кто против — хватаем под руки и к алтарю.
— Тебе какое дело? — не пожелал откровенничать приятель. — Проснулись былые эмоции?
— Это целиком моё дело, пустая твоя голова! Только я вправе вычёркивать кого-то из своей жизни, — холодно заявил Давыдов. — О чём Амина говорила, когда каялась, что повелась на твои уговоры? На что ты её подбил?
— Отключить тебя от аппаратов. Помнишь мою байку насчёт опекуна в лице дальнего родственника? — Марк угукнул. — Не было никакого дальнего. Я уговорил сделать это твою жену. И не из каких-то корыстных целей. Ты год провалялся овощем, а Мина разрывалась между больной матерью, годовалым сыном и тобой…
— Год?!
— Переставь себе! Я год наблюдал за её мучениями.
— Так почему ты заставил её якобы убить меня? Почему не поделился рецептом воскрешения, которым воспользовался в конечном счёте?
И снова звенящее отсутствие слов.
— Ген, ты, что, её любишь?
Нет ответа. На том конце разорвали соединение.
Прехорошенькое дельце получается. Гена умолчал о семье, потому что сам имеет виды на Амину?
Тогда почему бездействовал эти два года? А может, это она противилась новым отношениям, ссылаясь на чувства к покойному мужу?