Мария
Шрифт:
Мама постучала ко мне в дверь.
– Неужто тебя так сломила печаль? – спросила она, войдя в комнату. – Разве не можешь ты, как бывало, взять себя в руки? Это необходимо и для того, чтобы не огорчать отца, и потому, что именно ты должен поддержать Марию.
В голосе ее звучала мягкая настойчивость и глубокая нежность. Описав все выгоды, которые сулит мне эта поездка, но не скрыв и ожидающие меня суровые испытания, она закончила такими словами:
– Все эти годы, что я не увижу тебя, Мария будет
Тут я поднял опущенную на руки голову, и, взглянув друг на друга сквозь слезы, мы обменялись молчаливым обещанием.
– Теперь иди в столовую, – сказала мама, уходя, – и постарайся скрыть свою грусть. Мы с отцом много говорили о тебе, и, надеюсь, он найдет способ утешить тебя.
В столовой не было никого, кроме Марии и Эммы. Обычно, если отец не выходил к нам, я садился во главе стола. Девушки ожидали меня, сидя по обе стороны. Некоторое время мы молчали. Их лица, каждое по-своему прекрасное, выражали глубокую печаль. Но лицо сестры было не так бледно, глаза не светились томным блеском, как бывает после пролитых слез. Эмма сказала:
– Итак, завтра ты едешь на ферму?
– Да, но пробуду там только два дня.
– Возьми с собой Хуана Анхеля, пусть повидается с матерью; кто знает, может, ей стало хуже.
– Обязательно возьму. Ихинио пишет, что Фелисиана плоха, а доктора Майна, который навещал ее, вчера срочно вызвали в Кали.
– Передай Фелисиане самый нежный привет, – обратилась ко мне Мария, – скажи, что, если она не поправится, мы попросим маму и все вместе навестим ее.
Эмма прервала вновь наступившее молчание:
– Сегодня приходили Трансито, Лусия и Браулио, очень жалели, что не застали тебя, передавали привет. Мы хотим поехать к ним в воскресенье: они были так внимательны, когда папа болел.
– Поедем лучше в понедельник, к тому времени я уже вернусь.
– Видел бы ты, как они огорчились, узнав, что ты уезжаешь в Европу…
Мария отвернулась, будто бы разыскивая что-то на соседнем столике, но я заметил слезы, блеснувшие в ее глазах.
В это время вошла Эстефана и сказала, что мама зовет Марию.
Я прогуливался взад и вперед по столовой в надежде перехватить Марию, раньше чем она уйдет к себе. Эмма то и дело заговаривала со мной, пытаясь отвлечь от мучительных мыслей, она понимала, как мне тяжело.
Стоял тихий вечер, ни один листок на розовых кустах не шевелился, в кронах деревьев не слышно было ни шороха, только неумолчный ропот реки нарушал величавый, безмолвный покой. На синих откосах гор белели легкие тучки, колеблемые ветром, как белоснежный газовый шарф на
Мария запаздывала. Вошла мама и попросила меня пойти с ней в гостиную. Я решил, что она снова хочет утешить меня своими ласковыми обещаниями.
В гостиной на диване я увидел отца, рядом с ним сидела, не поднимая глаз, Мария. Отец показал мне на свободное место рядом с ней. Мама устроилась в кресле.
– Ну что ж, дочка, – обратился отец к Марии, которая, все так же опустив глаза, вертела в руках черепаховый гребень, – хочешь, я снова спрошу тебя о том, о чем спрашивал, когда вышла мама, а ты ответишь при Эфраине?
Отец улыбался, но она медленно покачала головой в знак отказа.
– Тогда как же нам быть? – настаивал он.
Мария украдкой взглянула на меня, и этот взгляд открыл мне все: дни нашего счастья не кончились!
– Правда ли, – снова спросил отец, – что ты обещаешь Эфраину стать его женой, когда он вернется из Европы?
Помолчав, она снова подняла на меня черные глаза и, тут же отведя смущенный взгляд, сказала:
– Если он этого хочет…
– А ты не знаешь, хочет ли он? – почти смеясь возразил отец.
Мария, умолкнув, залилась краской, и яркий румянец весь вечер не сходил с ее щек.
Мама смотрела на нее с материнской нежностью. Мне почудилось на мгновение, что это опять лишь один из снов, в которых я слышал полный любви голос Марии, видел ее блестящие от набежавших слез глаза.
– Ты ведь знаешь, что я хочу этого. Правда? – спросил я.
– Да, знаю, – прошептала она.
– Тогда объясни Эфраину, – сказал отец уже без улыбки, – на каких условиях ты и я даем ему это обещание.
– При условии, – проговорила Мария, – что он уедет с радостью… насколько это возможно.
– А еще, дочка?
– И еще – что он будет хорошо учиться, чтобы вернуться поскорее… да?
– Да, – отвечал отец, целуя ее в лоб, – и чтобы быть достойным тебя. Остальные условия будешь ставить ты. Значит, согласен? – обратился он ко мне, поднимаясь с дивана.
Я не мог произнести ни слова и только крепко сжал обеими руками его протянутую руку.
– Итак, до понедельника, – сказал он. – Запомни как следует мои наставления и почаще перечитывай памятную записку.
Мама подошла к нам, обняла обоих сразу, так что губы мои невольно коснулись щеки Марии, и оставила нас вдвоем.
Моя рука нашла на диване руку Марии, и мы долго просидели, не сводя друг с друга глаз, пока она не спросила:
– Какой папа добрый, правда?
В ответ я только кивнул, голос не слушался меня.
– Почему ты молчишь? Тебе по душе его условия?