Мария
Шрифт:
– Что поделаешь… Прочти-ка второе.
Я прочел первые строчки и, поняв, что не смогу скрыть свое смятение, отошел к окну, где якобы было лучше видно, и повернулся ко всем спиной. В существенной для меня части письма было сказано буквально следующее:
«Недели две назад я написал вам, что вынужден отложить свою поездку на четыре месяца; однако теперь мне против ожиданий удалось устранить все помехи, и я спешу сообщить вам, что 30 января буду в Кали, где рассчитываю встретить Эфраина, с тем чтобы вместе отправиться 2 февраля в порт.
Я был глубоко огорчен, узнав о тяжкой болезни, которая
Итак, надеюсь, теперь ничто не помешает вам доставить мне удовольствие разделить приятное общество Эфраина, к которому, как вы знаете, я всегда испытывал особое расположение. Будьте любезны, покажите ему эту часть моего письма».
Когда я вернулся на свое место, я встретил устремленный на меня пристальный взгляд отца. Мария с Эммой вышли тем временем в гостиную, и я занял кресло Марии, которое стояло в самом темном углу.
– Какое сегодня число? – спросил отец.
– Двадцать шестое.
– Нам остается всего месяц, спать некогда.
В голосе отца и выражении его лица я уловил спокойствие, свидетельствующее о твердом решении.
Вошел слуга и доложил, что лошадь, которую я час назад велел оседлать, готова.
– Когда вернешься с прогулки, – сказал отец, – мы ответим на это письмо, и ты сам отвезешь его в селение: ведь завтра ты, так или иначе, должен объехать все фермы.
– Я не задержусь, – ответил я, выходя.
Мне необходимо было скрыть свои страдания, проститься в одиночестве с надеждами, которые, поманив меня, рассеялись, примириться с неизбежностью этого ужасного отъезда; я должен был плакать один, чтобы Мария не видела моих слез… Ах, если бы она могла знать, какие муки терзали сейчас мое сердце, она тоже перестала бы надеяться.
Я спустился в широкую пойму, туда, где река, приближаясь к равнине, становится менее бурной; сначала, образуя мощные излучины меж травянистых зеленых холмов, с которых скатываются в нее пенистые потоки, она несется среди прибрежных гуаябо; затем пробегает под горными откосами, где ее лепет звучит, как последнее прощание с одиночеством и безлюдием, и наконец теряется далеко, совсем далеко в голубой пампе, озаренной сейчас багряными и золотистыми отблесками заходящего солнца.
Когда я возвращался, поднимаясь по извилистым тропинкам, летняя ночь царила во всем своем великолепии. Белая пена реки светилась и сияла, волны шептались с ветерком, колыхавшим метелки тростника. В дрожащей глубине заводей отражались звезды, а там, где над стремниной таинственным сводом сплелись ветви деревьев, фосфорическими вспышками мелькали летучие мыши. Лишь стрекотание ночных насекомых нарушало тишину дремотных лесов, да время от времени ночная птица, страж темной чащобы, с зловещим свистом кружила над моей головой.
Когда я подъехал к дому и оставил лошадь Хуану Анхелю, в комнатах еще горел свет, но было тихо.
Отец поджидал меня, прогуливаясь по гостиной, остальные собрались в молельне.
– Ты запоздал, – сказал отец. – Если хочешь, напишем сейчас письма.
– Я хотел бы раньше поговорить с вами о моей поездке.
– Ну что ж, – сказал он, усаживаясь на диван.
Я остался на ногах, стоя спиной к горевшей
– После того как случилась беда, – сказал я, – после ущерба, все значение которого я могу оценить, я считаю необходимым сообщить вам, что вы не должны идти на жертвы, которых потребует завершение моего образования. Еще до того, как интересы семьи пострадали от этой потери, я говорил, что больше всего хотел бы помогать вам в вашей работе. На ваш ответ мне тогда нечего было возразить. Сейчас обстоятельства изменились, и это позволяет мне надеяться, что вы согласитесь со мной. Я охотно отказываюсь от вашего предложения послать меня учиться и считаю своим долгом освободить вас от данного мне обещания.
– Все это до известной степени справедливо, – ответил отец. – Хотя сейчас у тебя есть и особые причины бояться этого путешествия, я не могу не признать, что движут тобой благородные чувства. Но должен предупредить тебя, что решение мое непреклонно. Расходы, которых потребует завершение твоего образования, не могут ухудшить мое положение, а когда карьера твоя будет обеспечена, семья получит обильные плоды от посеянных мною семян. Кроме того, – добавил он, походив некоторое время молча по гостиной, – я полагаю, в тебе заложено слишком много благородного честолюбия, чтобы столь жалким образом прерывать успешно начатый путь.
– Я сделаю все, что в моих силах, – ответил я, окончательно потеряв надежду, – сделаю все, чтобы оправдать ваши ожидания.
– Так и должно быть. Уезжай спокойно. Я уверен, что к твоему возвращению мне удается закончить все дела с выплатой долга. Таким образом, через четыре года твое положение упрочится и Мария станет твоей женой.
Он снова помолчал и, остановившись наконец передо мной, произнес:
– Что ж, давай писать письмо. Принеси сюда все, что нужно, – мне лучше не ходить в кабинет.
Он продиктовал длинное дружеское письмо к сеньору А. и предложил маме, которая в это время заглянула в гостиную, прослушать его. Вот что читал я, когда в комнату вошла Мария вместе с Эстефаной, чтобы подать отцу чай:
– «Тридцатого января Эфраин будет готов отправиться в Кали. Там вы его встретите и сможете, как собирались, второго февраля поехать в Буэнавентуру».
Дальше следовали принятые формы вежливости.
Мария, к которой я сидел спиной, поставила на стол, рядом с отцом, чашку и блюдце. Свет упал ей прямо в лицо: она была смертельно бледна. Взяв у Эстефаны чайник, она ухватилась левой рукой за спинку моего стула и вынуждена была сесть на диван, пока отец не положил в чашку сахар. Он протянул чашку Марии, она поднялась, чтобы налить ему чаю, но руки у нее так дрожали, что чай расплескался, и отец, взглянув на Марию, сказал:
– Хватит, дочка, хватит…
От него не укрылась причина ее волнения. Проводив Марию взглядом до дверей столовой, он посмотрел на маму с безмолвным вопросом: «Видишь?»
Мы все молчали. Вскоре вышел и я – под предлогом что надо отнести в кабинет письменные принадлежности'
Глава XXXIX
…Прозрачный небосвод накрыл бесчисленные вершины…
В восемь часов зазвенел колокольчик, призывая к столу, но я чувствовал, что еще не в силах спокойно встретиться с Марией.