Мария Стюарт
Шрифт:
Может показаться, что это всего лишь деловые письма человека, приводящего в порядок свои дела перед смертью, однако они помогают объяснить изменение в поведении Марии в то время, переход от образа несчастной государыни к образу узницы — мученицы за веру. Снятие балдахина Паулетом и его замена изображением Страстей Христовых подчеркивали ее позицию невинной жертвы. Мария Стюарт готовилась сыграть свою последнюю роль — мученицы за католическую веру.
Четыре дня спустя, 27 ноября, Шатонефа послали к Елизавете убедить ее отменить приговор. 1 декабря к нему присоединился личный посланник Генриха III Помпон де Бельевр. Через шесть дней им обоим дали аудиенцию в Ричмонде. Они заявили о неприкосновенности Марии как независимой правительницы, напомнили о священных правах гостеприимства и указали, что Елизавета приобретет врагов в лице
Елизавета по большей части игнорировала их доводы, сказав лишь, что нынешняя ситуация беспрецедентна и ничто из сказанного ими не заставит ее передумать, а затем добавила: «Я молю Бога о том, чтобы Он уберег меня и дал мне власть охранить покой моего народа». Она закончила словами о том, что невозможно сохранить ее собственную жизнь и одновременно — жизнь той, другой, королевы.
10 декабря Елизавета сделала еще один маленький неверный шажок к утверждению смертного приговора, сказав Паулету, что парламент вынудил ее «вопреки ее естественной склонности… согласиться на это». Мария должна была оставаться в Фотерингее на попечении Паулета, но поступала в распоряжение шерифа Ноттингемского, который обязан был «без промедления казнить ее», очевидно после получения соответствующего приказа. Позднее в том же месяце Бёрли составил для себя еще один меморандум: «Королева Шотландии настолько больна, что может прожить всего несколько лет или даже дней, поэтому ее надо не опасаться, а жалеть». Однако он не сделал ничего, чтобы остановить набравший обороты маховик закона.
Паулет дал Марии понять, что распоряжение снять балдахин с гербом исходило от Тайного совета, а не лично от Елизаветы, и 19 декабря, после его протестов и мелких препятствий, Марии наконец позволили написать Елизавете. Пришедшая в ярость от поведения Паулета, Мария показала ему незапечатанное письмо, затем, насмехаясь над ним, потерла его о щеку, показывая, что оно не отравлено, потом завернула его в белый шелк и запечатала испанским воском. После этого она отдала письмо Паулету для дальнейшей передачи.
Мария сообщила своей кузине: Иисус Христос наделил ее способностью «выносить несправедливые измышления, обвинения и приговоры (тех, кто не имеет надо мной власти) с неизменной решимостью претерпеть смерть во имя апостольской римской католической церкви». Затем она попросила похоронить ее вместе «с королевами Франции, моими предшественницами, особенно рядом с покойной королевой, моей матерью» и надеялась, что ей «не отведут места рядом с вашими предками-королями». Она просила сделать казнь публичной, чтобы не распространялись слухи о самоубийстве. Мария вернула Елизавете алмаз, который та подарила ей по прибытии ее в Шотландию в 1561 году, и попросила отослать его в Шотландию сыну в качестве прощального дара. Она подписалась: «Ваша сестра и королева, несправедливо заключенная, Marie Royne [128] ». До отречения ее подпись была проще — MARIE.
128
Королева Мария (фр.).
Прячась за слабыми оправданиями — перевязанными руками и отсутствием прямого приказа, Паулет отложил отправку письма Марии, так как надеялся, что вскоре прибудет приказ о казни и письмо станет бесполезным, однако начался 1587 год, а Елизавета и не думала отдавать роковое распоряжение.
Елизавета вновь увиделась с послами 6 января и спросила их, видят ли они иной выход из затруднительного положения, ведь она «никогда не проливала столько слез… сколько она пролила в связи с этим злосчастным делом». Решения у них не было: обе стороны знали, что просто выполняют дипломатические маневры. Страх Марии перед убийством усилился, когда 7 января был раскрыт новый заговор с целью устранения Елизаветы. Речь шла о признании находившегося в лондонской тюрьме несостоятельного должника по имени Томас Стаффорд, «распутной и мятежной персоны». Он намеревался пропитать ядом туфли или стремена Елизаветы при помощи метода, который так и не был обнародован. Большинство людей заподозрили, что этот заговор придумал Уолсингем, чтобы вывести Елизавету из состояния инерции.
Паулет продолжал политику мелких лишений, приказав Мелвиллу покинуть свиту Марии. Мелвилл
«Королева недовольна тем, что вы за все это время… не нашли способа сократить дни шотландской королевы, учитывая, что каждый прожитый ею час увеличивает опасность для нашей королевы. Поэтому она [Елизавета] сердится на то, что люди, клявшиеся ей в верности, в этом деле не выполняют свои обязанности и возлагают бремя на нее, зная о ее нелюбви к пролитию крови, особенно же особ того же пола и ранга и столь близких ей по крови, как та королева».
Паулета просили тайно убить Марию, а учитывая тот факт, что письмо Уолсингема должно было прибыть после письма Елизаветы, та впоследствии могла бы заявлять, что ничего об этом не знала. Она могла бы просто сказать, что благодарила Паулета за его прошлую службу и не намеревалась провоцировать его на убийство.
Паулет ответил незамедлительно: «Мне горько, что я дожил до такого несчастного дня, в который от меня требуется по приказу моей милостивой правительницы совершить деяние, воспрещаемое Богом и законом. Мое имущество и жизнь принадлежат Ее Величеству, и я готов потерять их завтра, если ей так будет угодно… Но не дай Господь мне погубить свою совесть или запятнать мой род таким страшным пятном, как пролитием крови не по закону и без приказа». Хотя Паулет был лоялен и не отличался избытком воображения, для него существовала черта, которую он не собирался переступать. Мария рассказала Паулету о своем ужасе перед тайным убийством, и он пришел в ярость оттого, что она сочла его способным на такое. «Он не отличался жестокостью турка».
Мельница слухов, которую активно, несмотря на тяжелую болезнь, вращал Уолсингем, продолжала подпитывать истерию, направленную против Марии. «Из Ирландии и Уэльса ежедневно приходили сообщения о группах вооруженных людей, а изза границы слали известия о том, что замок Фотерингей захвачен, а узница сбежала». Констебль Хонитона объявил погоню за сбежавшей Марией в западных графствах. Елизавета поняла, что ее загнали в угол. Она «медлила, не желая делать того, чего желало все королевство и чего от нее просили». Члены Тайного совета постоянно наблюдали за ней, когда она встречалась с послами Франции и Шотландии, которые безуспешно пытались спасти жизнь Марии.
Приказ о казни был составлен, и однажды в Гринвиче, когда послы покинули королеву, лорд-адмирал Ховард [129] отвел Дэвисона в сторону и просил его отнести приказ Елизавете.
То, что произошло потом, как и многие другие события в жизни Марии Стюарт, окружено легендами. Согласно показаниям, данным впоследствии на суде, Дэвисон пришел к Елизавете с целой пачкой документов, ожидавших ее подписи. Она отметила, что погода стоит хорошая — было 1 февраля, — и выразила надежду, что он проводит достаточно времени на свежем воздухе. Дэвисон согласился с ней в отношении погоды и сказал, что чувствует себя хорошо. Затем она спросила его, содержат ли бумаги в его руках документ от лорд-адмирала Ховарда. Он ответил, что так и есть, и передал документы ей. Она прочитала приказ о казни, велела принести перо и чернила, а затем подписала его. Потом королева спросила Дэвисона, не сожалеет ли он о том, что это сделано, и тот ответил, что предпочитает видеть королеву живой, даже ценой другой жизни. Елизавета велела ему отнести приказ лорд-канцлеру, чтобы приложить к нему Большую печать и «привести его в исполнение в величайшей тайне». Дэвисон должен был рассказать обо всем Уолсингему, хотя Елизавета и считала, что облегчение может его убить, и сообщить ему, что казнь должна состояться в помещении, а не на замковой лужайке, у всех на виду. Затем она приказала Дэвисону не говорить с ней об этом деле до тех пор, пока все не будет кончено.
129
Чарлз Ховард, лорд Эффингэм (1536–1624) — лорд-адмирал Англии с 1585 года.