Марикита
Шрифт:
Филиппу V не хватило духу, чтобы принять такое решение. Теперь змея подняла голову и зашипела.
Прежде чем принц Гонзага был выведен стражей из дворца, Лагардер, дабы не оставить у него ни тени сомнения, снял свой седой парик, делавший его неузнаваемым, и предстал в своем истинном обличье, прекрасный, гордый и торжествующий. Нужно ли говорить, что такой сюрприз привел в восторг всю женскую половину общества и даже многих именитых сеньоров, ибо при испанском дворе ни для кого теперь не была секретом рыцарская одиссея, слава о которой, перелетая через границы государств, непрерывно
Ему вспомнилось милое лицо Авроры… но музыкальные аккорды вывели его из мечтательного состояния.
– Пускай все танцуют! – произнес король. – Алебарды уступают место скрипкам.
Скованность, охватившая всех во время разыгравшейся здесь сцены, уже исчезла. Все были довольны таким финалом, и вскоре центр зала заполнили танцующие.
Лагардер удостоился чести быть приглашенным на танец самой королевой. Потом его окружили и взяли в плен первые красавицы двора. Как же они огорчились, когда король знаком велел графу следовать за собой и увлек его в пустую комнату, где они могли говорить с глазу на глаз!
– Сударь, – сказал Филипп, – мы почти ничего не знаем о вас кроме того, что вы в некотором роде герой романа, честный и отважный. То, что произошло сегодня вечером между вами и принцем Гонзага, побуждает меня попросить разъяснений, которые, впрочем, вы можете и не давать, если тому есть веские причины. Знайте, что Филипп Мантуанский все равно был бы сегодня же вечером изгнан из дворца; инцидент с вами только слегка ускорил развязку.
– Я знаю это, сир, потому что его королевское высочество регент Франции приказал мне прочитать письмо, адресованное вашему величеству.
– Но в нем ничего не говорится ни о вашем пребывании в Испании, ни о вашей вражде с Гонзага.
– Единственно потому, что я вынужден был действовать в одиночку и инкогнито, и потому, что моя история слишком длинная. Если его величеству будет угодно с нею познакомиться, ему потребуется вооружиться терпением.
– Говорите, сударь, я выслушаю вас до конца, сколько бы для этого ни потребовалось времени.
Лагардер действительно говорил долго, и если король его и прерывал, то лишь для того, чтобы выразить свой гнев, удивление или восхищение.
– А что вы намерены делать теперь? – спросил он, когда рассказ был закончен.
– Убить его завтра, сир, как я ему это пообещал. Иначе он будет свободен, ибо я уверен, что его подручным не удалось избавиться от Сулхама, и что последний преподал им хороший урок. Турок жив. Может быть, до окончания бала я сам приведу его вашему величеству.
– Вы знаете, – сказал Филипп, смеясь, – что всего лишь два века тому назад вы были бы сожжены как колдун по приказу святой инквизиции?
– Я не колдун, я только хорошо знаю, как мне следует поступать. И я знаю, что завтра же два негодяя – Филипп Мантуанский и Пейроль ответят мне за все. Остальные играют второстепенные роли, и я оставлю их в живых: когда сносят голову, руки тоже теряют силу.
– С вами может случиться несчастье, поэтому я не вправе позволить вам сделать то, что вы желаете.
– Филипп
– Но в моих силах помешать вам преследовать их…
– Для этого меня нужно было бы арестовать – а я бы бежал из-под стражи, заковать меня в цепи – а я бы их разорвал. Месть моя святая; я уже сказал вашему величеству, что само Небо хочет, чтобы правосудие свершилось!
Перед таким напором монарх не устоял.
– Завтра, сударь, – сказал он, – в моем присутствии и в присутствии самых знатных вельмож Испании принц Гонзага и его фактотум по очереди предстанут перед вами со шпагами в руках. Бог справедлив: вы победите.
Он взял Лагардера за руку и ввел в зал, где все пытались понять, какова же причина столь долгого отсутствия. Однако граф недолго оставался на празднике; вскоре он исчез, и даже король не знал, куда он подевался.
Итак, по всему дворцу разыскивали Лагардера, а тем временем, на глазах у изумленных гостей бала разворачивалась невероятная сцена. В распахнутых дверях зала внезапно возникло знакомое улыбающееся лицо, и турок-горбун поспешно заковылял туда, где находился Филипп V.
– Сулхам!.. Сулхам!.. – раздались удивленные возгласы.
Танцы тут же прекратились, и все окружили турка.
– Откуда ты? – спросил король. – И что с тобой случилось вчера вечером?
Мусульманин рассмеялся чуть более громко, чем обычно, и жестами дал понять, что обратил в бегство шестерых человек, ранив своей саблей одного в плечо, другого в голову, третьего в бедро, а четвертого в ляжку.
– Ты их знаешь? – спросил Филипп.
Турок кивнул, и все захлопали в ладоши.
– Браво, Сулхам!.. Завтра ты их нам покажешь!.. Ах, ты просто прелесть, горбун!
Среди дам одна особенно выделялась своим воодушевлением: то была герцогиня Сиудад. Турок благодарно ей улыбнулся и, легко и изящно поклонившись, заговорил с нею звучным мелодичным голосом, заставив всех оцепенеть от изумления:
– Не окажет ли герцогиня мне честь станцевать со мной?
– Что происходит? – раздались отовсюду возгласы. – Немой заговорил…
Госпожа де ла Сиудад, которая поначалу покраснела, сразу же овладела собой, подозревая, что сюрпризы на этом не закончатся и что случится еще что-то неожиданное. Она была согласна на любую роль в этом захватывающем спектакле.
– Соглашаюсь с удовольствием, – ответила она храбро, – хотя бы для того, чтобы видеть, как вдруг запляшут ноги, причем не хуже, чем это только что проделал язык.
Звуки гавота подхватили их обоих, легких и быстрых. Турок был по-прежнему горбат, но, тем не менее, его ноги уверенно скользили по паркету. Когда танец закончился, он вынул пару золотых ножниц и показал их герцогине.
– Вот подарок, полученный Сулхамом. С согласия герцога, вашего супруга, позволите ли вы мне сохранить его, мадам, с тем, чтобы от вашего имени преподнести моей невесте?