Марикита
Шрифт:
В столице же Испании Гонзага с нетерпением ожидал решения участи своего приятеля и покровителя кардинала Альберони.
Гонзага и Альберони – оба итальянцы и оба отъявленные мошенники – давно нашли общий язык. У них не было секретов друг от друга, и принц не без основания надеялся, что в Мадриде он в один прекрасный день станет куда более могущественным, чем был когда-то в Париже.
Однако внезапно выяснилось, что жирный кусок проносят мимо его рта: Франция готова была заключить мир только при условии отставки Альберони и изгнания его за пределы Испанского королевства.
Над головой
Однажды, беседуя у себя в кабинете со своим другом Гонзага, Альберони неожиданно заявил:
– Вот уже два дня, как королева дуется на меня. Меня это беспокоит, ибо никогда не знаешь, что взбредет в голову этой чертовке. Хорошо еще, что нашего короля можно не принимать в расчет: ему достаточно молитвенной скамеечки да хорошенькой мордашки…
– Если ваши слова дойдут до их величеств, – перебил его Гонзага, – они вряд ли придутся им по вкусу.
– Здесь нас никто не слышит, – произнес кардинал, пронзая собеседника серыми и острыми, как буравчики, глазками. – А вы не станете доносить на меня.
Филипп Мантуанский улыбнулся и не ответил.
– Если меня вынудят уйти в отставку, – продолжил Альберони, – я уйду не с пустыми руками.
– Было бы благоразумно поместить ваше состояние в надежное место…
– Речь идет не о золоте; у меня есть кое-что получше…
Принц не осмелился спросить вслух, но взгляд его был красноречивей любых вопросов. Кардинал склонился к уху Гонзага.
– Филипп V, – прошептал он, – стал королем только на основании завещания Карла II, а это завещание лежит у меня в кармане.
Знаменитым ворам и великим преступникам, то есть тем, кому приходится втихомолку обделывать свои темные делишки, хочется иногда излить душу и похвастаться своими подвигами, и только инстинкт самосохранения не позволяет им бросаться на шею первому встречному. В таких случаях они предпочитают выговориться перед своим лучшим другом, который обычно с радостью доносит обо всем в полицию, и та, в свою очередь, отправляет преступника на виселицу. Что ж, таков наш несовершенный мир.
Альберони, кардинал, ухитрившийся сколотить на королевской службе состояние едва ли не вдвое больше, чем кардинал Мазарини, разболтался, словно горничная, и выдал секрет, хранимый им на протяжении всего своего пребывания в должности первого министра.
Почувствовав, что над его головой сгущаются тучи королевской немилости, Альберони стал готовить пути к отступлению; он хотел предложить кусочек пергамента, именуемый завещанием Карла II, императору Карлу VI в обмен на монаршее гостеприимство. Так что, если бы ему и пришлось покинуть Испанию побежденным, во владения германского императора он бы въехал победителем.
Итак, кардинал не удержался и раскрыл свой секрет. Если бы он мог читать в душе своего соотечественника, он бы тут же увидел, какую непростительную ошибку он совершил. Но даже мудрейшим из мудрейших случается ошибаться. Ошибся и Альберони.
Внезапно дверь кабинета распахнулась, и на пороге
– Соблаговолите удалиться, сударь, – произнес он.
Гонзага нахмурился.
– Это что, оскорбление? – надменно спросил он, положив руку на эфес шпаги.
– Это приказ, – ответил офицер. – С этой минуты его высокопреосвященство кардинал Альберони не имеет права общаться с кем бы то ни было, а также состоять с кем-либо в переписке, включая их королевские величества.
– Так, значит, кардинал арестован?! – воскликнул Филипп Мантуанский.
– Нет, мой бедный друг, – ответил Альберони, – меня всего лишь изгоняют. Мне дают двадцать четыре часа, чтобы покинуть Мадрид, и две недели, чтобы пересечь границу Испании. Надеюсь, вы приедете в Парму навестить меня?
Гонзага задумался.
– Сомневаюсь, – наконец ответил он и, не протянув руки тому, кого еще несколько минут назад именовал своим дорогим другом, повернулся на каблуках и вышел.
Нужно обладать особым бессердечием, чтобы бросить друга именно тогда, когда он больше всего нуждается в твоей поддержке. Никто сейчас не предположил бы в Гонзага доверенное лицо и близкого приятеля Альберони.
Если бы министр оказал сопротивление офицеру, стало бы ясно, что у него еще достаточно сил и влияния для борьбы за власть. В этом случае Гонзага, быть может, и поддержал бы опального кардинала. Но Альберони молчал, с трудом сдерживая слезы, – значит, он признавал свое поражение.
«Карьера этого человека кончена, – думал Гонзага, – так что, пока не поздно, уйдем отсюда».
Покинув кардинальские покои, принц остановился и криво усмехнулся:
– Я проиграл, играя партию в паре с лакеем. Что ж, пожалуй, пора отыгрываться на стороне короля.
XIII
ЗАВЕЩАНИЕ
Пока регент оставался у власти, дорога во Францию для Филиппа Мантуанского была закрыта. К тому же Гонзага подозревал – и не без основания, – что Людовик XV, достигнув совершеннолетия, сохранит неприязнь к недругам регента и не допустит принца ко двору. Поэтому Гонзага крайне необходимо было завоевать себе положение в Испании.
Под сенью кардинальской шапки Альберони Филипп рассчитывал достичь высших ступеней власти, ибо в истории с заговором Селамара он сумел оказать первому министру такие важные услуги, какие среди людей, причастных к большой политике, забывать не принято.
Но, будучи искушенным в придворных интригах, Гонзага на всякий случай начал заигрывать с королевой и ее окружением. Альберони, не допускавший никого из своих соотечественников напрямую общаться с Елизаветой Фарнезе, закрывал глаза на поведение Гонзага. Столь снисходительное отношение к своей особе принц воспринимал как должное и уверенно продвигался все выше по придворной лестнице, несмотря на настороженное отношение к себе родовитых испанских идальго.