Мари в вышине
Шрифт:
Еще несколько секунд мы лежали сплетясь, потом забрались под одеяла и долго разговаривали, пока ее пылающее тело прижималось к моему. Эти мгновения были почти так же хороши, как предыдущие. Покой после бури.
Мне показалось, что я услышал, как зовет Сюзи. Мари успокоила меня, сказав, что с ней так часто случается во сне. Она разговаривает, не просыпаясь. В этот момент я гладил ее живот и не удержался:
– Какая была пуповина у Сюзи в момент рождения?
– Огромная. Антуан еле перерезал ее, такая она была крепкая.
Ага!
– А почему ты спрашиваешь? – заинтересовалась она.
– Просто
– А что, у пуповины есть история?
– Не знаю. Я размышляю над этим вопросом…
После чего коснулся ее грудей, напомнив ей, как они щекотали мой пах. Она удивилась: ничего подобного ей не запомнилось. И тут она призналась, какие комментарии они с Антуаном отпускали по поводу моих ягодиц и мускулов, проступающих под велосипедным трико. Мне было странно представить себе, что мужчина может разглядывать меня подобным образом. Но я же не такой, как Антуан.
К счастью.
Так мы обменивались скудными общими воспоминаниями около часа, веселясь от всей души. Я все смотрел и смотрел на нее. Это было поразительно: ее тело покрывал легкий пушок, даже там, где он обычно бывает густым. Я спросил себя, использовала ли она бритву хоть раз в жизни. Да ей и не нужно было. Это так очаровательно. Наверняка женщины очень отличаются друг от друга с этой точки зрения.
Философски размышляя о волосяном покрове Мари, я дошел до вопроса, а был ли я действительно сыном своего отца, мохнатого, как кабан. А у меня на торсе ни волоска. И чтобы обзавестись трехдневной щетиной, мне требуется дней шесть. Что-то здесь не вязалось, и меня это вполне устраивало. Я предпочитал быть сыном неизвестного, которого мог нарисовать в своем воображении каким угодно, нежели сыном этого жирного, пропитанного алкоголем борова, который искромсал мне подбородок. В тот день я решил, что моя мать переспала с кем-то за девять месяцев до моего рождения. И мне полегчало. Мне стало просто здорово. Мари своим легким пушком сейчас заново переписывала «Гернику».
А потом я обнял ее, как тогда, когда мы вернулись из страны басков. Но сегодня вечером я сжимал в объятиях не плюшевого мишку, а женщину, которую желал, и я был самым счастливым мужчиной в галактике. Столкновение прошло успешно, космический корабль прибыл на звезду и собирался там и остаться. Нет, я не вернусь на Землю. И не уговаривайте, Мыс Канаверал, я… хр-р-р-р… вы… пф-ф-ф-ф… слышимость… уфх-х-х-х… плохая… пс-с-с-с.
37
Будильник прозвонил в пять, что он проделывал ежедневно с тех пор, как ферма перешла ко мне. И это было первое утро, когда я пожалела, что у меня коровы. Я хотела только одного: остаться тут и прижиматься к нему. К нему и его подбородку со шрамом. К нему и его лоснящимся грудным мышцам, которые двигаются сами по себе.
Ну что может случиться, если я не пойду их доить? Одно-единственное утро! Только одно! Может случиться, Мари! Ты прекрасно знаешь, что им будет больно весь день, а завтра утром твоя молочная цистерна окажется наполовину пустой. Не говоря о риске маститов и прочих воспалений вымени. Когда Антуану тяжело вставать, он считает до трех, а потом вскакивает одним прыжком. Я прижалась губами к его щеке, досчитала до трех и встала. Вроде сработало. Он попытался положить на меня
Я слегка витала в облаках и чуть не забыла закрыть вентили в цистерне. Весь удой оказался бы в дворовой канаве. Вот кошкам была бы радость. Я провозилась на двадцать минут дольше обычного. Коровы били копытами. Ну конечно, я забыла их отвязать, и доильные аппараты работали впустую. Если теория заговора верна, начаться должно сегодня, им есть за что на меня злиться. А я ничего не могла поделать, у меня в голове прокручивалась наша ночь. Я была счастлива, что дождалась, что смогла поговорить с ним о моем прошлом, – но еще и испытывала облегчение, что он приехал и взял все в свои руки. В частности – мои груди и ягодицы. Без крышки я чувствовала себя куда легче. Он был тем, что искала, лекарством от Жюстена. Деликатный и нежный. Немного похож на Антуана, но с Антуаном я не могла строить фантастические планы, представлять себе наше общее будущее и конец моего ночного одиночества. С Оливье я была в другой галактике. И тут коровы напомнили мне, что у них свой млечный путь! И что не грех бы мне сосредоточиться на делах!
Когда я вернулась в дом, Сюзи уже встала.
– Смотри, мама, что я нашла на столике у двери.
Черт, а я спросонок ничего не заметила.
– Это мой портрет. Оливье нарисовал, да? И вчера вечером завез?
– Он и сейчас еще здесь. Спит в моей спальне.
Сюзи послала мне широкую заговорщицкую улыбку, и тут я поняла, что она и впрямь развита не по годам.
– Я пошла обратно к коровам, а ты не буди его, ладно?
– Конечно, мам, не беспокойся.
Именно.
38
Я услышал, как кто-то скребется в дверь.
Альберт был на дойке.
Никаких кошек в доме нет, они ожидают теплого молока непосредственно от производителя.
Гигантский паук?!
Потом ручка тихонько повернулась. Я сделал вид, что сплю, но чуть приоткрыл один глаз. Сюзи несла поднос по размеру больше, чем она сама. Полный стакан апельсинового сока и три ломтя сдобной булки. Я вспомнил о муке. Этим утром мне достанется только ее часть. У моего живота хорошая память.
– Ты спишь? – прошептала она еле слышно.
Я не ответил.
– Ты спишь?
Она сдвинула реостат на одно деление.
Потом еще на одно.
– Ты еще спишь?
– Мм-да…
Она мне поверила. О-ля-ля! Так пользоваться наивностью маленькой девочки! Но соблазн был велик… Тогда она присела на краешек постели, с подносом на коленях, несколько секунд колебалась, глянула на меня, на поднос, потом отпила глоток апельсинового сока и отщипнула кусочек булки. Это было очаровательно.
И что теперь? Или я сяду в кровати, рискуя, что она подскочит и все перевернет, или я продолжу притворяться трупом, и она слопает весь мой завтрак. Итак, я начал тихонько потягиваться, ворча, как медведь, приходящий в себя после спячки. Она послала мне улыбку дитяти из церковного хора, которое только что запустило руку в кружку с пожертвованиями. Я послал в ответ улыбку кюре, который делает вид, что ничего не заметил.
– Спасибо, моя хорошая!.. Э-э-э, да здесь мыши завелись! – заметил я, указывая на отгрызенный край булки.