Маргарита
Шрифт:
Зина… собака-ротвейлер… шикарная по породе самка.
Они продолжают начатую в прихожей игру — собака полуоткрытой пастью делает вид, что укусит, девушка хохочет и шлепает ее слегка, ловко обманывая.
— Прелесть какая, Денис Денисович, вы посмотрите какое чудо!
— Э, Зина, а кроме собаки…
— Есть и кроме собаки.
Женщина приятно высокого роста, стройная, в черном брючном костюме с изумрудным на груди ожерельем, волосы черные, цвет не вульгарный — приглушенный, с мягкой
Профессор отвлекся на кутерьму с цоканьем собачьих когтей по паркету.
— Зина и собака! Прекратите, пожалуйста, обе.
— Денис Денисович, она хочет попить. Пойдем, чудо, я тебе дам молока.
— Зина, молока собакам не надо, — профессор понял, что его все равно не слушают, он посмотрел на гостью. — Детские радости, да? Садитесь, будьте любезны, в любое удобное кресло, я уже понял, нас теперь нескоро обслужат. Что предложить вам, сударыня?
«Сударыня» скосила глаза на ящик с сигарами.
— Извольте… Я вам обрежу?
— Не надо, я откушу. И рому глоточек-другой, у вас, наверное, есть настоящий «ямайский»?
Тот самый, обрадовался профессор — подаренный ему полгода назад, из раритетных уже экземпляров.
Он доставал бутылку, а дама проговорила юридическим языком про наследственные права…
Странно — вот этой собаки.
Не очень, впрочем уж, странно — в Америке куча завещаний разным любимым животным.
Пока он нес к столику два округлых бокала, дама, взяв в руки бутылку, показалось, хотела махнуть прямо из горлышка.
Показалось, конечно, она проворно налила им обоим.
— М-м, настоящий вкус, мой господин, тот самый…
Он не успел попробовать, а гостья налила себе снова.
— Знаете, сколько жизней за каждым бочонком такого вот рома?
— Жизней, сударыня?
— Универсальная в те годы валюта.
Зеленоватые глаза увлажнились… годы, в каком-то другом присутствии — пальмы, песок, воздух морской… и кто-то ему кричит, чтоб осторожнее нес бочонок…
— Вернемся, профессор, к этому миру.
Она откусила кончик сигары и отправила боковым плевком в пепельницу — совершенно невозможное для культурного общества дело, но черт побери, точность попадания, какое-то в нем изящество…
— Собака, мой господин, должна стать человеком.
— Вы шутите?
— С миллиардами никто не шутит. Там, в пакете, оплаченные за ваше медицинское оборудование счета.
— За всё? — больше половины его накопленного состояния.
— За всё, и это честная игра, — глаза показали, что игра бывает как эта, так и другая.
— Э, госпожа Аугелла, я помню, что вы опекун огромного состояния…
— Проверьте, у вас со счетов не ушло ни цента.
— Я не об этом. Зина, ну сделай нам, — он хотел сказать — кофе, а голос сам произнес: —
В комнату, облизываясь на ходу, вбежала собака, мельком взглянула на хозяина, потом поднесла морду к коленям дамы… приподняла и недовольно втянула ноздрями.
— Тебе не нравится, что я рому кирнула?.. Она будет хорошим человеком, профессор.
— Сударыня, — начал он…
Обратный ход… думал как раз над этим — от животного к человеку… время, которое ничего не значит… оборудование утром уже привезенное…
— Сударыня, я согласен.
— Прекрасно, мой господин! А потом уедете из квартиры.
— То есть, а почему?
— Человека увезли из этой вот комнаты в камеру и на скорый расстрел. Хоть и сам был не сахарный, а горе у всех одинаковое, он глазами, напоследок, печатлел эти стены.
Сны
Каверза какая-то — ест пельмени… не ест, потому что горячие, — он только поднес на вилке, и решил обождать — со сметаной пельмени, хотя толстая тетка в нечистом переднике, разумеется, сметану не доложила.
Лавки, столы… людей немного в сараечном заведении.
Стол не грязный, и даже салфетки в стакане.
Хотел уже отправить в рот подостывший пельмень, когда сволочь какая-то рукой себе в рот — рот с длинными, тоже сволочными зубами, кучеряжки черные на маленькой голове — маленький и противный, во фраке коротком поношенном — сожрал, улыбнулся скотским выраженьем, и дальше понесся.
Тварь противная, к вилке теперь прикасаться нельзя.
«Пушкин, Пушкин, — зашелестело. — Пушкин».
Хоть и Пушкин, что за дела?
Очень хочется есть, а ни вилки, и ни пельменей — лавки, столы — уже без людей, уходят в бесконечную глубь, тетка в грязном переднике, снимает его и говорит: «Э-х, Россия».
Событья четвертого дня
Сколько же в осени красок?
Да все!
«Политика — обратная сторона…»
Чего она обратная сторона?
Обратная просто.
Выборы — это деньги.
Какие?
Замечательные, господа, потому что сами ищут и просятся.
К вам они не просились — пачками, кучками?
Синими и зелеными?
Если нет, вы не жили на свете.
Да, не знаете ощущения жизни, того в ней вдруг поворота, который дает вам не смотревшую раньше в упор девицу, да что её — неизвестную для семьи квартиру, куда таких девиц можно пачкой пихать.
Как прекрасно без стеснения расплачиваться в ресторане, не проверяя счет — ах, господа, вас надули, но вы и сами не лыком шиты!