Марамзин

Неизвестно

Ведь если бы всё было нормально, как надо, рассуждал Иван Петрович вначале, никто бы не спросил у женатого: хороший ли ты человек?

— Вот моя жена, вот эта женщина находит возможным любить меня все время, не переставая,

— вот как ответил бы он им тогда, то есть жена­тый. И этого было бы совершенно довольно.

— Ха-ха!
– — скажут теперь на такие слова. — Ах-ха-ха! Каждого любят... любят! А потом и раз­любят... да мало ли что. Подумаешь, женщина лю­бит! А сама она, женщина, какой человек? Да и любит ли,

а может ей просто так надо; кто ее знает вообще.

— И она человек, такой человек, что я не сте­сняюсь любить ее перед всеми, -— так бы им можно очень твердо ответить.

– — Вот вы любите друг друга-то! Ха-ха! Оба, например, кривые, нагнулись и уперлись друг в друга... и держат. Мало ли! Нет, это ничего не до­казывает. Это не то.

«И они в общем правы, — соглашался Иван Петрович. — Негодяи крутом тоже все ведь жена­тые — или же нет?»

Долго не ходил Иван Петрович из-за этого в контору, но потом все же несколько смирился и сходил.

Нельзя сказать, чтобы полный покой насту­пил для Ивана Петровича с Дусей.

Правда, он перестал волноваться на улице, ви­дя людей; его удовольствие через глаза сократи­лось, замкнулось на Дусе и не беспокоило больше его так мучительно. Глаза, насыщенные видом од­ного, очень близкого им человека, теперь разгля­дывали чаще предметы.

Делая иногда себе завтрак, собираясь идти на работу, Иван Петрович засматривался в сковород­ку, наблюдая, как разламывается яйцо о ее чугун­ный бортик; сколько надо выливать его из каждой половины — бесконечно; глядел, как варятся пель­мени в кипятке, — если прозевать, они станут поч­ти все раздетые; смотрел на яблоко, которое Дуся любила съесть утром: как она обгрызает это яб­лочко с боков и из-под низу.

Нравилось Ивану Петровичу посмотреть на всё это в зеркало, но не на себя, а на комнату. Ему нравилось зеркало с жизнью наоборот, будто спра­ва налево, и с чистым пространством, расположен­ным среди предметов. Даже грязь и беспорядок отражались в зеркале остановленными в своем продолжении, а значит, в виде какой-то картины, имеющей свою красоту и интересность.

Но временами темные, стихийные силы взаим­ного раздражения обрушивались на Ивана Петро­вича и на Дусю.

В одну из суббот Иван Петрович вышел с за­вода попозже, слегка задержавшись.

Проходная уже успокоилась и была без наро­да. Охранник доверчиво стоял в стороне, не имея подозрений к таким серьезным, ответственным людям, что и в субботу вовремя не уходят домой.

Совершив субботний выпуск людей за ограду, начальник охраны, счастливый и слабый, отпра­вился сам в свой семейный, обычный, никем не охраняемый дом.

Проводив завод на отдых, уходил зам по кад­рам, догонял свои поотставшие кадры и неспешно, но с силою их обходил, потому что устал всё же меньше от своих телефонов и трудных анкет. Зам спешил поскорей утверждать себя дома, в своей мужской, рыболовно-охотничьей жизни.

К

этой же жизни помчались и кадры.

Иван Петрович зашел в магазин, чтобы наку­пить много всякой еды и обрадовать Дусю. Ему постоянно хотелось теперь приносить Дусе все, что ей нравилось.

В магазине было много людей. Весь завод пе­решел в магазины напротив, желая купить по до­роге еды, а дома наесться. А в другие магазины перешли другие заводы и институты.

Иван Петрович терпеливо стоял. Он стоял в общей сложности около часа. Он купил масла, сахару, сливки в бутылке, помидор, хлеб и булку. Он купил уже больше, чем мог унести. Сетки у Ивана Петровича не было.

И тут он увидел в продаже арбуз. «Я куплю ей арбуз, — подумал Иван Петрович, восхищаясь собой. — Ничего, донесу как-нибудь, неужели же не донесу?»

Покупка арбуза — это дело настолько неясное, темное, скрытое в себе, под зеленой корой, что очередь глухо шевелилась и шумела, требуя от арбузов чего-то невозможного. Кто-то хотел пода­вить, чтоб трещало; ему не давали подавить, чтоб трещало. Кто-то просил выбирать, но ему отказа­ли. Кто-то пробовал выкатить сбоку — но ему никак не удавалось выкатывать.

— Следующий!
– — кричала продавщица. — Вам чего?

— Арбуз! — просил следующий как какую-то новость, хотя тут и только продавали арбуз.

Продавщица сгибалась, ныряла в садок и вы­таскивала наружу то, что она выловила там, в гу­стоте. Покидав из ладони в ладонь перед ухом и для виду помяв с воображаемым треском, она при­близительно вешала и в момент кидала арбуз на прилавок.

Покупавшим открывал кошелек, закрывал; он сомневался, он был недоволен быстротой и боялся. Очередь была недовольна покупавшим, и все вме­сте были недовольны продавщицей, выражая глу­хое недовольство народа арбузами.

Стоило Ивану Петровичу заикнуться о чем-то, попросить что ли самый большой, самый лучший, как продавщица накричала на Ивана Петровича, очередь накричала на Ивана Петровича, Иван Пет­рович накричал на продавщицу и на очередь и крепко расстроился.

Отходя с небольшим арбузом под мышкой, держа перед грудью остальную еду, Иван Петро­вич вдруг ни от чего, а только от расстройства, послабел, покачнулся, выпустил из руки хлеб и сахар, выронил сливки в бутылке и помидоры. Арбуз почему-то задержался под мышкой.

Иван Петрович опустился на корточки, взял арбуз двумя руками и долго сидел. Вслед ему что- то кричала продавщица, что-то торжествующее против всех покупателей, бестолковых и наглых.

Песок порассыпался и бутылка разбилась. Сливки залили помидоры и булку. Кто-то взял у Ивана Петровича несчастный арбуз; подержал. Он собрал все, что можно, взял арбуз, не сказавши спасибо, и ушел в совершенной и горькой обиде.

Он вспомнил о Дусе, о своих покупках в ее интересах, и ему захотелось на нее обижаться, чтоб она посчитала себя виноватой.